Прочитайте онлайн Чеченский след | Часть 10

Читать книгу Чеченский след
4816+2401
  • Автор:

10

Сокамерники стали заметно лучше относиться к Аслану. И поговорят приветливо, и угостят с каждой передачи.

Больше всего Аслана печалило то, что Елена не приносила передач. Дело даже не в продуктах, которые составляли тут для всех основную часть ежедневного рациона. Аслан рассуждал так: если она не носит передачи и не ходит на свидания, значит, не хочет с ним иметь никаких дел. Значит, забыла. Значит, зря он ехал в Москву…

Собственно говоря, не только Аслану — и старику никогда не приносили передач. Таких в камере было около трети. То есть человек двадцать. Те, кто входил в какую-то группу, занимал там какое-то важное место, те получали от щедрот, а прочие…

Рассказы Аслана как-то смягчили тюремные нравы. Продуктами стали делиться все. Естественно, никто из криминалитета не превратился в розовых мотыльков, но агрессивности и напряженности заметно поубавилось.

Каждый вечер, как на мексиканский сериал, все собирались слушать Аслана. До этого главным рассказчиком в камере был изобретательный и остроумный Баклан. За что его и подкармливали. Сперва он довольно-таки ревниво отнесся к возрастающей популярности Аслана, но потом роли их как-то удобно распределились, и все успокоилось. Баклан развлекал всех днем, а Аслану выделялся час вечером.

— Учился я в пединституте на инязе, — в очередной вечер рассказывал Аслан. — Хотел поступать, естественно, в самый престижный институт — в МИМО, но, как говорится, мимо прошел… Пролетел! Как фанера над Парижем. Случайно пошел в пединститут имени Ленина на консультацию по языку — и обомлел от удивления! Одни девчонки! Да еще какие!

— Сейчас начнется, — хихикал от предвкушения подробностей писклявый. — Ничего не пропускай! Не отвлекайся!

— Самые красивые девочки со всей страны! А парней всего несколько человек. Во всех пединститутах парни на вес золота! Сразу приняли! И стал я там круглым отличником!

— Ясный пень, — пожал плечами амбал, — с твоей золотой медалью!

— Задавали нам чертову пропасть всяких заданий! И письменно, и устно! Продохнуть некогда! Обязательную для чтения литературу мы мерили рулеткой! Стопку в библиотеке выкладывали и мерили. Ну, например, по английской литературе — два метра! Представляете себе стопочку? А по диалектологии — полтора метра! По русской литературе — три с половиной! Каждый год! Ни минуты свободного времени не должно оставаться! А мы? Вечером обязательно на танцы! Или собираемся у кого-нибудь из москвичей дома, когда родителей нет. Винца возьмем, музыка, девчата! А какая у нас была общественная жизнь! Всякие там экскурсии по музеям, поездки в разные исторические города. По Золотому кольцу! Так интересно! Столько спортивных секций! Соревнования каждое воскресенье! Я занимался фехтованием, стрельбой из лука, греблей, плаванием… И еще спортивным ориентированием!

— Это я знаю, — вставил Баклан, — надо бегать в лесу с компасом.

— Точно, — кивнул Аслан. — Правда вот, на дельтаплан меня не взяли… А еще был у нас в институте КВН! Ну вы, наверное, по телевизору видели? Так вот мы все время всех побеждали! И несколько раз подбирались к финальным отборочным играм, чтоб в эфир попасть. Но… Интриги, козни завистников, взятки на продажном телевидении… Вот мы и не прославились. Увы.

— Ты про девок хотел поподробнее рассказать, — напомнил писклявый. — Вступление окончено! Приступай к главной теме!

— Да… Каждую осень мы всем курсом ездили в подмосковный колхоз на картошку. Жили в деревне в большом таком сарае, переоборудованном под общую спальню. Нам, пацанам, только уголок занавеской отгородили, там мы и прозябали вчетвером. А вокруг — бабье царство!

— Во дает! — амбал от восхищения выпучил глаза. — Молодец!

— Какая была жизнь! — причмокивал от восхищения писклявый.

— Девки нас совершенно за живых людей не считали. Нахально переодевались прямо при нас, будто мы и не мужчины, — рассказывал Аслан.

— А вы? — заволновался седой.

— Ты не поверишь, — разочарованно махнул рукой рассказчик, — мы с ними… совсем и не мужчины. Ну как с сестрами чувствуешь себя. Никак не интересно. Вот они только что прямо перед тобой лифчиками менялись, сиськами трясли, колготки примеряли… Ну и что? А ты к ней подходишь — и что? Давай в кусты полезем? Засмеют. Они все такие нахальные, когда кучей соберутся. Когда одна — сердце останавливается! А когда их сотня — ноль эмоций!

— Это точно! — взвился писклявый. — Клянусь, это правда! Так и есть! Когда они соберутся кучей, то могут любого мужика задолбать!

— Ясный пень! Похожий случай был у нас во Владимирском централе, — перебил его амбал, — один жулик пробрался на бабскую сторону! Так они его провели в барак, затолкали под нары! И трахали по очереди каждую ночь! Пока он, горемыка, не умер!

— Они его хоть кормили? — всхлипнул писклявый.

— Они его трахали насмерть! По десять раз за ночь!

— Изверги, — улыбаясь, мечтательно прищурился седой. — Я представляю себе, на что способна женщина, отсидевшая без мужика годика полтора!

— А ты на что похож, когда отсидишь годиков пять?

— Мужик — дело совсем другое! Тут настрой важен! И ежедневный тренинг! Нужно тонус поддерживать в рабочем состоянии! А то будет простатит.

— Грамотеи, — скривился седой. — Тупые и бестолковые, как обезьяны!

— Да, — встрял в разговор Аслан. — Чтоб сдержать это бабское царство, нам всегда присылали курс из университета. С физмата. Одни парни! Человек сорок. Крепкие такие, симпатичные физики с гитарами. Наши девки просто из трусов сами выпрыгивали. Когда их видели. А у них три девчонки. Так себе, замухрышки в толстых очках. И в глазах ничего, кроме формул. Не то что наши красавицы… Так вот нам своих не надо! А из-за чужих уродин дрались!

— В чужих руках и собственный хер толще кажется, — изрек житейскую мудрость старик из темноты. — Давно подмечено.

— Завтра будет продолжение этой темы, — объявил писклявый.

Но на следующий вечер добрались до службы в армии.

— После института я должен был сразу же вернуться домой, меня распределили в Грозный, — рассказывал Аслан. — Ну, понятное дело, национальный кадр. И отец, конечно, помог. Но я домой не попал! Меня в институте в тот же день после получения диплома вызвали в отдел кадров и вручили повестку в военкомат. Я думал, что это нужно, чтобы сняться с воинского учета, чтоб домой ехать… А меня упекли в армию.

— У них план горел, — сразу определил амбал. — Я точно знаю. Всегда гребут кого только ни попадя. Им бы только поголовье насчитать.

— Летом, в июле! Вот, — Аслан причесал ладонью растрепавшиеся волосы, — и оказался я в глухом лесу в ближнем Подмосковье. Зеленая деревянная казарма, разделенная на две части. Слева дивизион, справа станция слежения и наведения. Войска противовоздушной обороны страны. Так и назывались. Служба была нетяжелая, но противная. Потому что у нас была самая настоящая дедовщина. В первый же день мы увидели, как старослужащие солдаты посылают матом молодого лейтенанта, а тот только хмыкает и ответить ничего не может.

— Ясный пень! — комментировал амбал, будто на диване перед телевизором. — У нас на флоте совсем другой расклад. Каждый спец должен подготовить из салаги себе замену. И на дембель только тогда уходит, когда салага классность подтвердит. Ну вот и получается, что старикам приходится каждому своего салагу тащить, чтоб тот не скурвился на зачете.

— Какой еще дембель… — подхватил Баклан. — Демобилизовать могут только по болезни или из-за увечья.

— Умница! Приедешь домой, возьмешь с полки пирожок, — отмахнулся от него седой. — А теперь заткни свой хлебальник! Дай послушать человека!

— Ну каждый сам понимает, что такое армейская служба. — Аслан задумался. — В первый год чуть не сдох… А после армии, через год или два… Вспоминается только самое смешное. И приятное. Как мы с друзьями сбежали на полигон. Купили в деревне самогона, выжрали в лесу… А потом нас искал весь полк. Нашли. Дали по пять суток губы!

— По пять суток? — не поверил Баклан.

— Полковник распорядился, — уточнил Аслан. — А вот был еще случай. У нас совершенно секретная часть. Так называемый кадрированный полк. Так вот на территории самых тайных, самых секретных подразделений деревенские бабки повадились грибы собирать. А там мало что секретные пусковые ракетные установки, так еще и радиоактивным окислителем баки заправляют. Грибов там развелось! Больше, чем травы! Да все крупные такие! Но эти грибы… в темноте светятся!

— Правда? — вытаращил глаза седой.

— Ну почти что светятся, — сбавил немного Аслан. — Счетчик Гейгера аж трясется от писка! Наш полкан каждое утро начинает с раздолбона всем нарядам: «Никаких старух на территории части! Стреляйте на месте! Тому, кто мертвую старуху в штаб притащит, сразу же билет домой! На десять суток, не считая дороги!»

— Ну тут, поди, и перестреляли всех старух, к чертовой матери? — догадался амбал.

— Никак нет. — Аслан продолжил рассказ. — Старушки эти не просто так попадали на грибные места. А за определенную мзду. Они солдатам приносили все, что запрещено. Самогон, например. Или вот, к примеру, отправляешься ты на дембель. Или в запас, как тут правильно подсказывает товарищ Баклан. Тебе обязательно нужен дембельский альбом. Как без него? А в этом альбоме, ясное дело, нужны фотографии. Где ты изображен в бравом виде с боевыми товарищами на фоне секретного объекта. А как ты такую фотографию сделаешь без фотоаппарата?

— У нас тоже в части были запрещены и радиоприемники, и фотоаппараты, — сообщил Баклан. — Вплоть до трибунала.

— Давай дальше, Аслан, рассказывай.

— Ну… То ли бедная старушка что-то не то сказала, то ли еще чем солдатика обидела… Но один наш черпак под стволом притаранил старуху в штаб. Вместе с грибной корзинкой. Ну тут, кончено, слетелись все офицеры, стали бедняжку стыдить, что она по секретным объектам шастает, объяснили ей популярно, что грибы радиоактивные, даже счетчик Гейгера ей продемонстрировали для наглядности. И тут, вынимая из корзинки грибы для показательного замера… получилось так, что вывалился у бабушки фотоаппарат! Так и… обалдели мужики! Друг на дружку смотрят, разинув пасти. Все понимают, что старуха фотик солдатам несла для дембельских альбомов, а сделать уже никто ничего не может. Ведь настучат командованию! Каждый на всех! Вот и пришлось им вызывать военных дознавателей. А пока заперли горемычную старушенцию… в секретной части вместе с картами. С перепугу. Перестарались.

— Где? — спросил амбал.

— В штабе есть такая совершенно неприступная комнатка. С решетками, с железной дверью. Где хранятся самые секретные документы, карты расположения всех самых важных объектов… Называется такая комнатка — секретная часть, — пояснил Аслан. — Не в чулане же со швабрами преступницу запирать. Это не солидно.

— А вместе с картами?

— То-то и оно. Фотоаппарат ей бы еще простили. А то, что она в самом сердце всех военных тайн сидела почти целые сутки… Короче, больше эту старушку никто не видел. Отвезли ее, как говорили, в Главную военную прокуратуру.

— Пошла старуха по этапу.

— Покушала светящихся грибочков старая карга! Теперь будет рубать урановую руду в заполярном карьере!

— Да нет, если такие важные карты были, то будет в одиночке пожизненно сидеть, — рассудил Баклан. — Ей же недолго мучиться. Год-полтора… Помогут добрые военные врачи. Подсадят на наркотики. Скрасят пребывание и сократят срок. Одновременно.

— А солдат?

— Полковник сдержал слово. Отпустил его на десять суток домой. Только и он к нам больше не вернулся. Перевели его от греха подальше. То ли в Североморск, то ли на остров Врангеля. За особые заслуги, — закончил рассказ Аслан. — Многие мои однополчане хотели ему задницу прострелить. Жалко бабульку-то.

Больше рассказывать об армии не хотелось.

Потому что с каждым случаем он становился все ближе и ближе к главному событию не только своей срочной службы, но, может быть, и всей своей жизни. Личной… А она и так одна — с любой стороны только и есть, что личная.

Ведь там, будучи серым и незаметным солдатом, одним из сотен в общем строю, Аслан и встретил свою любовь. И она, вот что особенно удивительно, заметила его…

Армия, службу в которой он всегда считал тяжким проклятием, неожиданно стала для него источником счастья всей жизни.

Чтобы не расчувствоваться до слез, Аслан запретил себе вспоминать Лену. И то, как они впервые встретились в солдатской чайной. И как потом гуляли за мастерскими авточасти, скрываясь от патруля. Как Аслан помогал ей готовиться к экзамену по английскому языку. Часто бывал у них дома. Ее родители до поры до времени относились к нему с доверием. А он… Это получилось само собой. Да и не могло быть без этого.

— Мы же честно хотели расписаться, — шептал, засыпая в свою очередь на нарах, Аслан. — Это же они вдруг стали против…

…Не хотел будущий тесть офицерскую честь заместителя командира по тылу пошатнуть, чтоб его единственная дочь с простым солдатом расписывалась. Да еще чеченцем…

Дождались весеннего увольнения.

Помчался Аслан к родителям. И застал больного отца, совершенно беспомощную мать. Отец не писал сыну о ее болезни в армию, чтоб не волновать напрасно, как он объяснил. От внезапно обрушившейся неизлечимой болезни мать превратилась в совершенно неузнаваемого человека — этакая сморщенная старушка, лишь отдаленно похожая на ту красивую, полную женщину, которую Аслан привык видеть. Отец тоже тяжело болел, но пока держался.

Маму выписали из больницы. Она знала, что умирает.

— Я понимаю, сынок, как тебе больно и страшно видеть меня, — говорила она сквозь слезы. — Но ты не переживай. Женщины, которая родила тебя, больше нет. Раньше ты мог бы гордиться и любоваться своей матерью! А теперь от нее ничего не осталось. Только одно больное сердце, которое все еще по-прежнему любит тебя. Как и в первый день, когда ты только что появился… Я так боюсь умирать! Не боли боюсь, не смерти. Мне страшно оставлять вас одних. Отец очень страдает. Мы же всегда были рядом! Только один раз он попытался поехать в Дербент один, без меня и без тебя. Доехал до Махачкалы и тут же примчался обратно! Кричал, ревновал, ругался, чтобы скрыть свою привязанность к тебе, ко мне. Помнишь, мы потом вместе поехали к морю?

— А ты была в крепдешиновом платье.

— Мальчик мой, ты помнишь такие детали?

— Очень красивое платье — красные и оранжевые цветы на желтом фоне. А на ощупь материал такой приятно шершавый…

— Помогайте друг другу. Не ссорьтесь. Отец очень любит тебя, но не показывает своих чувств. Он считает, что отец должен быть строгим и суровым. Как жаль, что не приехала твоя Лена. Мне так хочется перед смертью увидеть ее…

И в эту ночь Аслан висел на телефоне, стараясь дозвониться в часть, поговорить с Леной, упросить ее приехать, чтобы повидаться с умирающей матерью. Но связи не было. Какой-то обрыв на линии…

На следующее утро отец нашел мать мертвой…

Это оборвало и его жизнь.

Пока она болела, он еще хлопотал вместо нее на кухне, готовил ей какие-то протертые кашки, варил кисель из калины, готовил самодельный творожок…

А когда заботы отпали — и он раскис, опустил руки.

После похорон отец почернел и осунулся, потерял интерес к жизни. И превратился в неряшливого старика. Мог часами сидеть неподвижно на кухне, не сводя глаз с одной точки.

— О чем ты думаешь? — Аслан пытался его расшевелить.

— Ни о чем, сын. Мне больше не о чем думать. Мое время кончилось. Теперь ты думай о своей жизни. Я не буду жить без нее…

— Ну это как Аллах повелит.

— Мне он уже повелел. И я слушаюсь.

— А лебединая песнь? — Аслан хотел шуткой отвлечь отца от мрачных настроений.

— Уже спел, — поклонился отец. — Скоро меня не будет. Привози свою Елену Прекрасную. И живите в родительском гнезде долго и счастливо.

— За ней надо бы съездить.

— Ты уже документы сдал в школу?

— Да, приняли. Учителем младших классов.

— Вот и хорошо. Будешь скоро и моих внуков там учить. Хорошая была школа. Старые традиции. Настоящая гимназия.

— Очень хорошая школа. А почему вы в свое время меня туда не устроили?

— Не получилось, сын. Извини.

— Да нет…

— Поезжай скорее за своей Еленой. Привози ее, а то мы тут с тобой без женского руководства быстро плесенью покроемся.

Вернуться к Елене, бросив отца одного в таком состоянии? Это было просто невозможно!

Но почти каждый день и ночь Аслан часами накручивал телефон, стараясь дозвониться в воинскую часть, вызвать Лену. Лишь изредка это получалось. Лена плакала в трубку. Ничего толком не могла объяснить. Приезжать отказывалась. Ни одна, ни с родителями.

А однажды, в середине августа, с утра по всем каналам телевидения и по радио вдруг стали передавать одно «Лебединое озеро». Потом оборвалась вся телефонная связь. На пару дней все словно замерло…

А потом взорвалось, завертелось!

В Москве уже все, наверное, закончилось, а в Грозном детский поэт Яндарбиев организовал Вайнахскую Демократическую партию, направленную против уже раздавленного ГКЧП.

6 сентября они организовали мощный митинг, который потом захватил Верховный Совет Чечни.

По городу метались растерявшиеся менты:

— Дайте нам только приказ! Мы их моментально рассадим по камерам!

— А из Москвы приказывают никого не трогать, — шептались люди.

— Что происходит? — ужасался отец. — Что вы делаете с республикой? Яндарбиев никогда не был порядочным человеком! Он аферист и спекулянт. Причем спекулировал на самом святом, на детях! Кормил их своими дурацкими стишками… И сейчас он ничего, кроме банд, не может организовать. Как бы его партия ни называлась, это только банда головорезов!

И эти переживания ускорили кончину отца. Он так и не увидел доказательств своей правоты. Приезд авиационного генерала Дудаева он еще застал, а к 9 ноября, когда одним бездумным махом Руцкой ввел чрезвычайное положение и поставил войска в городе, отец уже был… в недосягаемых краях.

10 ноября вокруг Дудаева против русской армии и Руцкого сплотились на митинге почти сто тысяч человек.

В ответ из России прилетели и сели в Ханкале шесть бортов со спецназом МВД.

Трое суток ожидали военного вторжения…

По ночам жгли костры вдоль дорог.

На подступах к городу, опасаясь танков, перегородили все шоссе своими личными легковушками — бок о бок стояли поперек дороги дорогие иномарки и простые «Москвичи» с «Жигулями».

А однажды ночью произошло нечто совершенно невероятное.

На перекрестке возле Дома политпросвещения с двух пятнадцатитонных «КамАЗов» совершенно свободно и спокойно раздавали всем желающим новенькие, еще в смазке автоматы АКМ. Гранаты, патроны. В любом количестве… Бери — не хочу.

— Говорят, Гамсахурдия нам прислал в подкрепление, — говорили в городе.

Старухи от страха только лица руками закрывали.

А вскоре и началось по-настоящему…

— Аслан, время! Все уже ждут. Давай, парень, расскажи сегодня о бабах. По заявкам радиослушателей. У тебя было много женщин?

— Достаточно… — зевая, ответил Аслан.

Перед ним, раскрыв в ожидании забавы рты, сидят взрослые люди, не раз побывавшие в самых кровавых разборках, у каждого, наверное, такой жизненный опыт, что на сотню самых крутых рассказов хватит, а вот сидят ждут каких-то простодушных баек, хотят услышать глупое вранье про грудастых баб, про случайные амуры, любовь до гроба и про грубый секс.

— Когда у нас все безобразие началось, отец как раз только умер, — начал очередной рассказ Аслан. — А я тогда только устроился в самую престижную, самую крутую школу! Учителем английского языка. К зиме ближе дело было. Многие дети уже потеряли семьи. Ваххабиты зверствовали в городе, убивая любого нечеченца… Мы с детьми все жили прямо в школе. Естественно, голодали. Было холодно. Чеченских детей было мало, их разобрали по домам, по соседям. В моей группе осталось всего человек десять. И только одна девочка чеченка. А так… Два еврея, украинец, татарин, два ингуша. И трое русских. Я так подумал, что мы тут скоро все дуба дадим. Нас либо подстрелят случайно, либо подорвут, либо разбомбят. А скорее всего, мы сами от голода и холода подохнем. Они же маленькие, быстро замерзают… И все время хотят есть.

— Особенно на холоде, — уточнил всезнающий Баклан. — Писают через каждые пять минут. И просят жрать!

— Так вот, — продолжил Аслан, не обращая внимания на Баклана, — собрал я детишек, одел их потеплее… И однажды утром, в самое тихое время суток, вывел их на улицу… Пошли мы на север. В Старую Сунжу. Я надеялся, что там мне удастся их накормить у знакомых стариков. А оттуда можно вывезти в Петропавловскую станицу.

— Это точно, — вставил старик, — там есть КПП на Терском перевале, а за хребтом совсем другая жизнь. Толстой-юрт, Довкур-ойл. Да весь северный край поможет.

— Конечно, поможет, — кивнул седой. — Как не помочь?

— Нашел я одну верную старуху, оставил ей детей. Дом у нее был большой, крепкий. И какие-то запасы были. Что-то она им сразу же приготовила. Они согрелись у очага, повеселели. Я так радовался, что это хорошо прошло, и решил тут же вернуться за другой группой. Там у нас почти в каждом классе жили сироты.

— Сбежал? — прищурился амбал. — Бросил детей?

— Пошел за другой партией, — объяснил ему Баклан.

— А у нас в школе уже орудуют ваххабиты! Куда-то подевали всех детей! Меня схватили, пытали, хотели узнать, куда я спрятал русских детей? Мучили меня, ногами топтали, а потом судили…

— Шариатским судом?

— Да… Другого уже не было. Присудили к телесному наказанию. Вывели во двор школы, растянули на лавочке и отхлестали казацкой плеткой.

— Голого или в одежде? — спросил писклявый.

— Ну и все… Я немного отлежался и побрел обратно в Старую Сунжу. Добрался только к вечеру. Смотрю — и не узнаю родного места! Я же только что тут был! Только вот днем привел детей! — От волнения у Аслана задрожал голос, на глаза навернулись слезы. — Сплошные воронки! Нет больше Старой Сунжи! Разбомбили федералы подчистую! Зачем? Кто им помешал в Старой Сунже?

— И что, никого в живых не осталось?

Аслан отрицательно покачал головой.

— Много убитых было… Но своих детей я так и не нашел… Думаю, они все погибли. Все до одного.

— Ваххабиты знали это? — спросил Баклан. — Они за это тебя и выпороли?

— Да ничего никто не знал! — накинулся на Баклана амбал. — Ты что, хочешь сказать, что ваххабиты командуют бомбардировочной авиацией? Ельцин — верховный главнокомандующий! Вот без его приказа и не полетели бы…

— Тихо! — цыкнул старик. — Не на митинге. Что было, то и должно было бы случиться. Всякое бывает на войне. Ты, Аслан, не кори себя за это. Не в силах человека найти смысл происходящему. Только Аллах ведает, что нужно человеку. Хоть старому, хоть малому. Он же забрал твоих родителей до начала войны? Значит, не хотел, чтобы они мучились, чтобы они видели все это.

— Старики-то, ясный пень, отплясались, — развел руками амбал, — но мальцов-то за что? Не по понятиям! Беспредел какой-то…

— А потом ты что сделал? — спросил Аслана седой.

— Почти до весны прятался по развалинам. И от боевиков, и от федералов.

Помолчали.

Не стал он говорить любопытным сокамерникам о другом трагическом событии той злосчастной зимы.

Тогда окончательно сломило Аслана сообщение о том, что Елена… благополучно вышла замуж! За молодого офицера. И расписали их тихо и быстро в штабе, в кабинете командира. Потому что Елена была уже на седьмом месяце.

Аслан сумел дозвониться через солдатскую станцию. За небольшие деньги они пробежали всю страну по позывным:

— Аметист! Дай Таблетку! Таблетка, соедини с Бастионом! Бастион, ты можешь выйти на Салаку? Салака! Не спи, салага, тебя из Чечни тормошат. Какой позывной у вашей части, 07546? Вот его и дай… Дружище, это тебя с самой войны достали! Честное слово! Гадом буду! Набери номер квартиры зама по тылу… Да… Говори! — И солдат протянул Аслану собственные наушники с микрофоном.

Так он и узнал. Коротко и ясно.

Бедная Елена! Затравили ее родители! Заставили…

А как же этот офицер, как он мог? Как он только мог жениться на беременной не от него женщине… Для чеченца это было совершенно непонятно.

В январе Елена родила сына. И теперь сын Аслана Магомадова будет носить чужую фамилию — Марченко.

— Аслан, — седой вернул его к собравшимся, — а как ты попал в отряд Бараева?

— Я не знал никакого Бараева. Просто искал хоть какую-то работу. Один знакомый предложил за довольно приличные деньги синхронно переводить на встрече с какими-то иностранцами. Ну… я и согласился. Меня привезли куда-то не очень далеко от Грозного. Небольшой поселок, почти целые дома. Накормили, спать уложили. А утром представили командиру. Это и был Бараев. К нему должны были приехать журналисты или наблюдатели, а может быть, и инспекторы из ОБСЕ. Он и сам толком ничего не знал. Несколько дней я жил у них в отряде. Ждали иностранцев. Потом они приехали. «Врачи без границ». Ну я переводил их пустопорожние разговоры. Бараев хотел перед иностранцами выглядеть получше, но грубил и хамил. Врачи хотели найти своего пропавшего америкоса…

— Или хотели получить от Бараева побольше всяких жареных фактов, — хитро подмигнул Баклан.

— Вот и все, — глубоко вздохнул Аслан. — Закончились мои истории.

— Как это? — удивились слушатели. — Мы слушаем про Бараева, а ты здесь. Как ты у нас-то очутился?

— Все просто. Были тяжелые бои. С участием авиации. Отряд Бараева разбили. Он перестал существовать как боевая единица. Сам Бараев с несколькими оставшимися в живых боевиками скрывался где-то, а я прошел в Грозный. Там меня арестовали, направили в Чернокозово. В лагере разобрались, что я только переводчиком был у Бараева, меня и отпустили. Приехал в Москву… Вот и все.

— Конец фильма! — объявил амбал, поднимаясь и потягиваясь. — Хорошо бы еще кого-нибудь посадили, кто романы тискать может. А то сидеть скучно!

— Надо Аслана попросить, чтоб нам книжки рассказывал, — сообразил Баклан. — Он же сам говорил, что читал какими-то там целыми метрами!

— Клево! Так и сделаем, — подмигнул ему амбал.

Этой ночью, когда пришла его очередь спать, Аслан, сколько ни мучился, никак не смог заснуть. Так и проворочался все свои шесть часов.

Он помнил, помнил все до самой последней мелочи! Каждую секунду своего пребывания в отряде Бараева. Все эти показательные намазы… И что было перед ними и после…

Отряд наполовину состоял из тех, кто совершенно свободно говорил на двух-трех европейских языках. Тут были и негры, и арабы. Все они питались собственными консервами, все они были вооружены по самому последнему слову военной техники. Все стволы с лазерными прицелами. Такая электроника! И постоянная, непрерывная спутниковая связь с информационными центрами ЦРУ. У каждого полевой компьютер с круиз-контролем, непрерывный контроль состояния здоровья. Будто они выехали на сафари!

В сущности, для многих это и было сафари. В котором они охотились не на слонов и тигров, а уничтожали живых людей, простых чеченских крестьян, которые просто случайно подвернулись под руку. Без какой-либо необходимости. Будто вышли в тир пострелять. По бегущим мишеням. Но по тому, как тщательно они учитывали каждого убитого, Аслану показалось, что они имеют в этом какой-то волнующий, зловещий интерес.

Несколько раз Аслан издали видел, как они пытают русских солдат. Рассказывать об этом Аслан не решился бы даже в камере Бутырского изолятора.

Однажды он видел, как Бараев учил иностранцев одним махом отрезать головы. Не у всех сразу получалось. Первые жертвы мучились, и жалостливый Бараев выстрелами из «калаша» исправлял ошибки нерадивых учеников.

Так же они изучали пыточную анатомию. На живых людях.

И снова Бараев вел занятия — по снятию кожи с человека, по вырыванию сердца.

— Главное, чтобы подопытный не терял сознания, — наставлял он своих иностранных студентов. — Если человек без сознания, то все ваши усилия не достигнут цели. В Золотой Орде так учили убивать лошадей на прокорм. Это старинный опыт, древняя традиция. Смотрите внимательно. Не перекрывайте обзор пленным. Такая акция может проводиться для устрашения. Когда нужно сломить волю пленных. Одного приносим в жертву для воспитания и вразумления других. Выбирайте, кого будем… жертвовать?

Ученики, как в магазине, рассматривали связанных, перепуганных почти до обморока молодых русских ребят в солдатской форме.

— Это карош? — Негр ткнул пальцем в белобрысого тощего парня с трясущимися синими губами.

Тот сразу встал на нетвердые ноги.

— Мне все равно, — прошептал он. — Только поскорее. Прощайте, товарищи! — кивнул он своим, сжавшимся на земле от страха. — Матери ничего не говорите! Пусть лучше думает, что меня подстрелили в бою!

Бараев наотмашь ударил его прикладом автомата по губам — противно хрустнуло, и белобрысый сквозь разбитые губы сплюнул на землю ком крови с белыми обломками зубов.

— Такая контрагитация, которую только что пытался провести этот лейтенантик, — пояснил Бараев, — может испортить любое дознание. Говорить должен только тот, кто проводит следственные мероприятия. А пленные только отвечают на поставленные вопросы. Вы меня понимаете? Я не слишком быстро говорю?

— Понимайт, — закивали ученики.

— Привяжите его, — приказал Бараев. — Руки к верхним кольцам, а ноги — к нижним.

Послушные негры крепко привязали белобрысого лейтенанта.

Бараев вытащил из ножен длинный острый нож:

— Разрез должен быть неглубоким, но достаточным, чтобы ваша рука могла проникнуть в брюшную полость. Всем смотреть! — заорал он пленным.

От этого просто гипнотического крика ноги Аслана будто приросли к земле. Все, не мигая, смотрели, как Бараев ровно разрезал на лейтенанте окровавленную куртку вместе с рубашкой, обнажил тело — белая кожа обтягивает ребра. Видно, как лейтенант напряженно дышит, как бешено бьется сердце… Он попробовал дернуться, вывернул руки и, зажмурившись, скривился от боли.

— Разрез лучше всего произвести справа налево! От себя! Не от печени, а на печень! Вы меня понимаете?

— Да, да, — кивают практиканты.

— За этим разрезом я моментально вскрываю диафрагму, потом рукой вырываю ему сердце! Всем понятно? Абдулла! Повтори!

— Сейчас, учитель, вы разрезаете тут. — Араб пальцем показал на животе пленного.

— На печень! Вот так! — поправил его Бараев.

— Потом… Резать эту… Чтоб рукой так… И вынуть херц!

— Хер будем изучать на следующем занятии, — засмеялся Бараев.

— Он хотел сказать сердц! — заступился за Абдуллу другой араб.

— Теперь смотрите и не моргайте! — объявил Бараев, засучивая правый рукав.

Блеснул нож в левой руке Бараева — кожа под ребрами лейтенанта раскрылась, будто на застежке-молнии, и кровь еще не успела пролиться, а нож уже снова вывернулся, что-то раскроив…

Правую руку, голую до локтя, Бараев засунул прямо в тело лейтенанта — тот аж вытянулся, как струна, раскрыв кровавую рану рта.

Лейтенант согнулся вслед за его движением…

Аслан да и некоторые ученики отвернулись… Кто-то даже, кажется, упал в обморок. Бараев неодобрительно покачал головой.

Лейтенант обмяк и повис…

Бараев бросил еще бьющийся кусок плоти перед оцепеневшими пленными солдатиками.

— Спрашивайте любого из них. Что хотите. Они будут говорить, — объявил Бараев.

Вырезанное сердце русского лейтенанта еще двигалось, еще кровоточило…

— Кто главный враг ваххабизма? — Негр наклонился к одному из солдат.

— Кто? — очнулся солдат и попятился. — Я скажу… Что надо сказать? Я не враг ваххабизма! — заорал он истошным голосом.

— Отставить! — Бараевский боевик поливал из кувшина на руки командира, а тот аккуратно мыл руки с мылом, как хирург перед операцией. — Нужно вопросы формулировать по заданной теме допроса. И только те, на которые пленный может ответить. Все понятно?

Когда через пару дней приехали представители международной организации «Врачи без границ», всех негров и арабов спрятали в соседнем селении. Бараев встретил делегацию в окружении только своих бородатых боевиков.

— Переводи! — скомандовал он Аслану.

— В феврале этого года, — глава делегации врачей начал свою речь на английском языке, — наш сотрудник Фил Бетроу был зверски избит у себя в доме и похищен. До сих пор о нем ничего не известно. Никто не берет эту акцию на себя, никто не требует денег…

Бараев бесстрастно выслушал перевод и обратился к Аслану:

— Скажи этим… безмозглым дятлам, что его, скорее всего, спрятали федералы, которым все их жидовские врачи до задницы! Они только и хотят, чтоб эти иностранцы поскорее свалили отсюда. Любому ребенку ясно, что их организация «говнюки без границ» только ширма для шпионов.

Аслан в переводе обошелся без резких выражений.

Глава делегации благодарно улыбнулся и сказал по-английски:

— Не стесняйтесь делать дословный перевод. Большая часть нашей делегации свободно говорит по-русски.

— Зачем же вам переводчик?

— Мы хотели бы, чтобы вы сами, без возможных искажений, перевели свою точку зрения, трактовали свое понимание этой проблемы для тех, кто не понимает русского языка.

— Переводи! — подтолкнул Аслана Бараев.

— Они утверждают, что существует острая проблема, связанная с данным случаем. И хотели бы узнать нашу точку зрения.

— Не темни, ты только переводчик. — Бараев расправил плечи и отвернулся от Аслана. — Я тоже не лох подзаборный. Я знаю английский достаточно, для того чтобы понять, о чем идет речь.

— Может, вы без меня поговорите? — скромно предложил Аслан. — А когда будут трудности, тогда я и подойду?

— Стой тут, — приказал Бараев.

— Для постоянной работы в таком сложном и опасном месте, как Чечня, — сказал по-русски представитель международных врачей, — мы привлекаем только самых опытных сотрудников. Фил Бетроу — один из руководителей нашего здешнего проекта. Это человек, который спасал людей в Судане, в Либерии, в Мексике, в Аргентине, в Боливии и Бразилии. Тысячи людей благодарны ему! Он написал и издал на собственные средства такие основополагающие труды, как…

— Мне начхать на него и на его сраные труды, — сплюнул Бараев. — Скажите прямо, он тоже еврей?

— Фил Бетроу — гражданин Соединенных Штатов!

— И жид. Гражданин мира. И Израиля. Так?

— Я не могу продолжать разговор в таком тоне, — поклонился врач. — Прикажите отвести нас к нашим машинам.

— Не расслышал, — Бараев подставил ухо, — вас отнести?

— Ваш народ с благодарностью относится к той бескорыстной помощи, которую мы оказываем простым людям, — вступила в разговор женщина из-за спины руководителя.

— А почему вы решили, что именно здесь нужно искать вашего безграничного врача? Почему вы не спросите в Москве? На Лубянке! Вот там они и прятали в свое время Рауля Валленберга. Там, поди, и вашего прячут.

— Фил Бетроу был похищен на территории, которую контролируют боевики, — сказала женщина. — Есть свидетели, которые видели, что его увели именно бородатые люди!

— Мы хотели бы заявить, что готовы на любые условия, которые выдвинут те, у кого содержится Фил Бетроу… Чтобы получить его живым и здоровым. — Руководитель поклонился и приготовился уходить.

Оживилась и вся делегация.

— Ваша гуманитарная помощь развращает наших людей, приучает жить на халяву, — сердито сказал Бараев. — Вы делаете зависимым наш народ. Зависимым от жалких подачек! И хотите, чтобы мы были благодарны вам за это?

— Вы ошибаетесь, — снова поклонился руководитель, — вы принимаете нас за других. Мы врачи! Мы не поставляем гуманитарную помощь. Мы лечим раненых и больных. А Фил Бетроу поднял из руин городскую больницу в городе Грозном. Там сейчас даже роды принимают. Он спас жизнь многим чеченским детям.

— Передайте ему от всех нас низкий поклон и горячую благодарность, — поклонился Бараев. — Если отыщете этого вашего…

Врачи молча удалились под конвоем бородатых боевиков. Где-то за рощей взревели моторы…

После отъезда делегации врачей и Аслан засобирался домой. Но Бараев его не отпустил:

— Нам еще понадобятся услуги переводчика.

Настаивать и скандалить Аслан не решился.

Потянулись однообразные дни полуплена-полусотрудничества с боевиками. Аслан старался больше сидеть в комнате. Чтобы даже случайно не увидеть все эти пыточные лекции. Только слышал издалека крики. И видел, как уходят в ночь хмурые боевики за новыми пленными, как возвращаются утром с добычей, как Бараев расплачивается с боевиками за каждого приведенного пленного.