Прочитайте онлайн Дикие пчелы на солнечном берегу | Глава восьмая

Читать книгу Дикие пчелы на солнечном берегу
3016+2082
  • Автор:

Глава восьмая

Ромка страсть как не любил ходить с мужиками в баню. Больше паровоза и змей боялся он горячей воды. Только мама Оля и баба Люся мыли его летненькой водичкой. Зато дед не щадил, лил на него горячую воду и приговаривал: «Болести в подполье, на Ромку здоровье». Но от такого здоровья он верещал так убойно, что железная бочка с горячей водой, приткнувшаяся к боку каменки, тоже начинала стонать и подвывать.

На полку было жарко и душно, и потому Волчонок соскочил на пол и присел на корточки, чуть ли не уперся носом в старые, отдающие прелью половицы. И хорошо бы так сидеть и сидеть. Пришел дед, и в дверь пахнуло желанной прохладой.

У него в руках свежий березовый веник, а между ног что-то болтается. Волчонок смотрит на это «что-то» и не может отвести глаз. Нет, он смотрел не на то, что и у него есть — «краник», как называет его мама Оля — он смотрел на дедову килу, только что освобожденную от бандажа. Тот вместе с одеждой остался в предбаннике.

— Ну как тут парок? — поинтересовался дед и взлохматил Ромке волосы. — Говорят, Лексеич, вернулся ты без бугая…

Карданов только что кончил париться, а потому находился наверху блаженства, откуда все земные скверны кажутся самыми распустяковыми пустяками…

— Да черт с ним, с бугаем… Сами чуть ноги унесли. Спасибо скажи своему внуку, не дал волоску оборваться. А я уже висел на нем…

И рассказал Карданов все, что пришлось им пережить в Верене.

— Агафонов, говоришь? — дед даже забыл о воде, в которой он отмачивал засмоленные руки. — Этот мужик вполне мог такое отчебучить. Лютой был в коллективизацию, волкодав… Приедет, бывало, к ночи на жеребце — сам вдребезг пьяный и конь брагой опоен — и начинает пузыри пускать. Хлеб еще в суслонах, а он дает сроку до утра, чтобы везти хлеб в город. А видь надо свести снопы на ток, высушить, обмолотить… Пустил он не одну жизню под откос. Один раз и ко мне привязался — во всем колхозе не нашлось целой ременной передачи. Разорили все, значит, бери у кулака Петухова. А вот ему, а не передачу. — Керен показал намыленную фигу. — Я за свою молотилку отдал десять пудов гороха да в придачу нетель и жеребенка.

Александр Федорович помолчал и начал намыливать мочалку.

— А веришь ли, все равно жалко Агафонова, хоть и сатана был, а жил без корости. Настругал пятеро детишек, жена паненка. Забражничал. А можа, совесть его просила тумана…

— Меня другое удивляет — почему он не уехал в тыл?

— Да куды там уедешь с такой оравой. Ни сил, ни коня… Последние годы он, как начальник, был списан. Маленько слеги у него подгнили…

Дед так говорил про людей опустившихся, раздавленных собственными слабостями.

— Мне Агафона жалко, — сказал дед, — вера в нем была, пусть кривая, но была. Вот, правда, понятия о жизни — никакого. Метался по ей, что тифозный, куда-то вечно торопыжничал, чего-то добивался, а зачим, к чаму — ни мыр-мыр… Ромка, — позвал дед, — пойдем попаримся.

Мальчуган послушался: привстал с корячек и полез на нижний полок. Отдыхиваясь и охая, сверху спускался Карданов.

Александр Федорович, помочив в кадке веник, взлохматил его и, остерегая килу, принялся легонько охаживать внука по спине. В лад с прихлопом он говорил: «Вот тебе баня ледяная, веники водяные, парься, Ромка, не ожгись, поддавай — не опались, с полка не свались».

Душу Волчонка приятно щекотала истома, тело, объятое зноем, пошло пупырышками, и голову качнуло в сон. И все его страхи остались в далеком, невозвратном дне.

— Насчет быка у тебя, Лексеич, могут быть неприятности, — Керен уже жег себя веником. Перед этим он попросил беженца поддать на каменку ковшик воды. Oн любил крутой, непродыхаемый пар, после которого всегда томило сердце. Но зато после бани опадала кила, освобождалась от застоявшейся крови. — Но у тебя есть доказательства — ты говоришь, взял у немцев оружие. За быка, правда, это малая выручка, но зато никто тебя не поставит к стенке носом за потачку врагу. Но если тот немец, которого ты тюкнул, не отправился в царствие небесное, может поднять гвалт. Будут тебе искать…

— Так он же сам называл меня «паризаном». А если я «паризан» — ищи меня в Лоховне…

— Но Верену не сдобровать. Спалят подчистую, — в голосе деда послышался упрек. — За своих оне скоры на красного петуха.

— Не было у нас с Ромкой выхода… А красного петуха они и так пустили…

— Не надо было слушаться Штака. Пусть сами разбираются. Без ума никакое дело, Лексеич, не робится…

— Да что ж в такой переделке я буду своим умом думать? Ты, Керен, говори, да не заговаривайся. Я, как ни прикидывай, военнообязанный, а мне дали поблажку… Тут я сам себе не хозяин. Приказ…

— Не надо быть дураком. Сразу сказал бы «нет»… Первая брань лучше последней… — Александр Федорович перестал изводить себя веником, лежал, набирался сил…

От его парения в баньке было жарко, и Ромка, не вынося больше горячего воздуха, сиганул в предбанник. Он сел на порожек и с облегчением почувствовал освежающий тело сквознячок. Шел дождь, и в мочиле уже погасли все дневные отблески.

На душе было одиноко, но покойно. Он отщипнул от порожка тоненькую щепочку и стал ею выковыривать из-под ногтей больших пальцев дорожную грязь.

И вдруг что-то неуловимое коснулось его слуха. Он поднял голову: в нескольких метрах от бани, по краю пруда, двигалось, маячило что-то огромное и страшное. Волчонок даже привстал с порожка, чтобы убедиться, что все, что он видит, ему просто примерещилось. Но нет, не примерещилось. Видение скрипнуло кожей, стукнуло железом. От леса наплывало еще одно загадочное очертание. Пятясь, и крестясь, Ромка возвратился в предбанник и юркнул в баню. Обращаясь к деду, он по-своему забалабонил, указывая рукой на оконце. Дед понял: внука что-то сильно встревожило, и стал слезать с полки. Его опередил Карданов — прикрывшись веником, тот вышел на улицу. Глаза не сразу различили двигавшихся коней, а на них — всадников, с торчащими из-за плеч винтовками. Справа показались запряженные телеги с повернутыми против хода стволами пулеметов. В нос шибануло коленой мазью и лошадиным потом.

Возле хаты стояли какие-то мужчины и разговаривали с Вадимом.

Карданов не стал больше возвращаться в баню и начал одеваться. В руках появилась легкая дрожь — предвестница тревоги. Через дверь крикнул Керену: «Партизаны, кончай париться».

У хаты его поджидал Штак в окружении вооруженных людей, нервно, с ознобом покуривающих толстые самокрутки.

Первым заговорил Вадим.

— Папа, я иду с ними… Я должен идти.

Не обращая на сына взимания, Карданов подошел к Штаку.

— Если мы сегодня не ударим по гарнизону в Дубраве, завтра будет поздно — они ударят по нам, — как бы продолжая разговор, сказал Штак. — Что произошло в Верене? Только как можно короче…

Лицо партизанского вожака не выражало готовности долго внимать разговорам. Он спешил: к полночи отряд, должен атаковать немцев.

Пока Карданов по-военному четко обрисовал события в Верене, подошли Александр Федорович с Ромкой, из хаты вышли Верка с Тамаркой. Ольга со Сталиной стояли у самых дверей дома и тревожно прислушивались к разговору.

— Из-за твоего халатного отношения к заданию погибла государственная собственность, — отрезал Штак. — За такие дела надо отдавать под трибунал. Твое счастье, что есть свидетель — Аниська… Ладно, об этом мы поговорим после… Сколько, по-твоему, в Верено прибыло немцев?

— Не было у меня времени их считать… Приехали на двух или трех дизелях…

Круглые, цепкие глаза Штака легли на деда:

— Собирайся, Керен, — пойдешь с нами. Будешь через Шуни сопровождать телеги с ранеными — покажешь дорогу к Лисьим ямам. Это раз. Во-вторых, собери в доме все тряпье, какое есть… Нужно для перевязки…

Александр Федорович понял, куда клонит Штак: возводимую им в лесу избу решил без него сделать госпиталем. Категоричность тона Штака взбесила старика. И в без того разгоряченные баней виски, казалось, ударили обухом.

— Некуда мне идти с вами, я и так дома, — сдержанно ответил Керен.

Последовало легкое замешательство, — короткое, в несколько тревожных мгновений. И тут Штак сорвался на крик:

— Ты что — хочешь козе под хвост пустить боевое задание? Поставить под удар всю операцию? Да я тебя… — Штак побледнел и стал ошаривать висевший поперек груди автомат. — Даю две минуты на сборы, — он посмотрел на часы и, нервно поведя плечом, направился к лошади. За ним шагнул Карданов. Нагнал, когда Степан уже заправлял ногу в стремя.

— Можно вместо старика пойду я? Тоже знаю дорогу…

— Нет, ты только послушай, борода, что говорит Керен! — Штак оседлал в гневе крутящуюся на месте кобылу. — Ты только его послушай…

А Александр Федорович уже завелся. Его несло, как однажды на Троицу несло его пьяного жеребца — то в кусты, то на завор. Через сотню метров линейка пахала дорогу осями — колеса вмиг разлетелись в разные стороны.

— Я вам всю жизнь срываю боевые операции! Это же понятно, из-за меня Гитлер оттяпал у вас полэсэсэра и теперь вот я у тебя, спасителя, стою на дороге… Тьфу ты, окаянная сила…

Штак, выпрямившись в седле, остужая голос, насмешливо спросил:

— Та скажи, Керен, за что ты нас так «возлюбил»? За какие такие наши грехи?

И все, кто окружал Штака, все горюшинцы пресекли шумы и затаились в слухе. Штак, и это было всем ясно, пошел козырной картой. Побьет ее Керен — дай бог ему долгих лет жизни, нет — ну что ж, все пойдет по усмотрению задававшего вопрос.

Дождь вяло сек притихший хутор, людей и животных, вымоченные до корней деревья и травы. И в неприхотливой скудности природы наступила звонкая тишина, предвестница выстрела.

Штак ждал, поглаживая рукой луку седла. В его позе не было ни угрозы, ни строгости — пожалуй, она выражала одно тягостное терпение.

Понял и Керен, что момент для него наступил критический. Он словно встал на скользкую, узкую кладку…

Ромка, прижавшись к дедовой ноге, чувствовал ее дрожь.

— А за то я вас очень люблю, что вы завсегда правые. Ишо и за то, что таща с меня шкуру, вы хочите мне внушить, быдто это дело для меня сахарный сахар. Быдто ты, Штак, и взабыль сам господь бог, который имеет патент на мою грешную душу. Не-е-е, — дед затряс пальцем, — не должно быть так, чтоб твоя кривда обскакала мою правду…

Мама Оля отошла от хаты и направилась в сторону отца.

— Да о чем ты, Керен? — привстал на стременах. Штак. — Твоя правда в твоих штанах, а моя правда — в моих. Но разница между нами в том, что я направляюсь туда, — он резко выбросил руку в сторону Дубравы, — а ты хочешь отсидеться здесь, на хуторе. Вот и вся твоя правда…

— Нет, врешь, Степка, — не вся… Меня красным словом не купишь… За меня воюют мои мальцы… Я старый для твоей войны…

— Вот тот-то и оно! Ты старый, я спешу, а так бы разговор у нас с тобой шел под другую волынку…

Штак тронул коня и рысцой направился в голову вползающего в лес отряда.

Керен смотрел ему вслед и думал невеселую думу.. Жгли его старые обиды, жгли… да уже не той болью. Что-то внутри его их дробило и пускало песком. Как будто слились две линии: линия доски, которую он выстругивал рубанком, готовя гробы для жены и Борьки, и линия уходящих в лес партизан. И думал он о Штаке — вернется ли он оттуда, куда шел? И есть ли над войной — над этой последней паскудой — начальник? И почему ему вдруг стало жалко Степана и еще жальче шагающего в разбитых лаптях молоденького, похожего на сына Петьку, партизана? И почему это Волчонок не испугался — может, и вправду некого бояться? Нет, это было лишь минутное колебание. Слово «бояться» вдруг крутануло сознание деда в другой предел — где главенствовали страхи и власть оружия. «Но кто-то же крючил мою хату, срывал?» — спрашивал себя Керен. Он вспомнил, как везли его на подводе, под охраной, в тюрьму. Тяжелое кляцание запоров на дверях, бессилие и позор… И тут же на одну боль наложилась другая: жизнь подходит к концу, а ясности и дороги впереди не видать.

Сошлась в его голове кутерьма мыслей и, чтобы не уронить себя в глазах близких глупым вяканьем, он грозно обратился к Ольге:

— Чего мялку открыла — ступай за холстовьем. Неси все, что есть: наволочки, простыни, рубахи. Отдай все…

Александр Федорович, занятый своими мыслями, пропустил момент, когда Карданов забежал в баню и вернулся оттуда с торбой и перекинутым через плечо автоматом.

Беженец взмахом руки остановил одну из телег, и та, выйдя из общего хода, свернула к хутору. Лошадью правил старик, намного древнее Керена, и бескровными оттопыренными губами школил коня: «Да ты, курва, хотя бы людей постеснялась… А как нам с тобой придется намыливаться от немцев, тогда что посоветуешь делать?»

Карданов приказал вознице:

— Подъезжай к сеням, заберешь перевязочный материал…

И Керен, наблюдая за Кардановым, уловил в его осанке, жестах, голосе резкие перемены. И отчужденность сквозанула во взгляде беженца. На вопрос деда: «Уж не на операцию ли ты, Лексеич, собрался», — Карданов сухо отчеканил:

— Поменьше, Керен, разговоров, укуси тебя муха… Поторопи лучше своих…

Ольга, удивленная намерением беженца идти с партизанами, смотрела на него и не могла надивиться. Карданов, упреждая ее вопрос, сказал:

— Да не гляди ты на меня так, будто я уже в гробу… Не батьке же твоему, в самом деле, мотаться, — и уже умягченным голосом Карданов пробасил: — Еще когда в ЧОНЕ служил, цыганка предсказала — пуля обогнет меня…

Через силу улыбнулся, направился к телеге, в которую Сталина с девчонками уже накладывали тряпье…

Когда беженец, идя рядом с повозкой, направился за отрядом, Керен крикнул ему:

— Лексеич, а Лексеич, не лезь зря на рожон! Не забывай, сколько ртов оставляешь…

Карданов не откликнулся. Широким шагом он нес свое крупное, уязвимое для всех земных скверн тело в неизвестное будущее. Вдогонку, чтобы проводить отца и попрощаться с ним, побежали Вадим с Веркой. Сталина стояла у хаты и застывшим взглядом смотрела в сторону нахохлившегося леса…