Прочитайте онлайн Фартовые | Глава пятая ЖИВУЩИЙ МЕСТЬЮ — НЕ ЖИВЕТ

Читать книгу Фартовые
2916+2134
  • Автор:

Глава пятая ЖИВУЩИЙ МЕСТЬЮ — НЕ ЖИВЕТ

Цапля ждал Дядю у входа на почту. Оглядывался по сторонам. Дома сказал, что пойдет прогуляться.

Фартовый не надеялся, что пахан отдаст ему положенное — законную долю из общака, а потому, не обольщаясь предстоящим, ожидал развязки. Понимал, что пахан, недосчитавшись денег, заподозрит в краже его, Цаплю. Кого же еще? Потому прихватил кастет и перо. «Пушки» у фартового не было никогда.

Не прийти не мог. Ведь обнаруживший нехватку денег, не заставший Цаплю на условном месте, Дядя кинется искать его, чтобы наказать за подлянку. Хорошо, если на Цаплю нарвется, не на Ивановну и девчушку.

Время подходило к обусловленному. На часах было без четверти три, когда законник услышал за спиной знакомое:

— Хиляй в скверик, кент. Валяй вперед. Да шустрее…

Цапля безоговорочно пошагал к скверу. Кастет надел вмиг.

Нож приготовил в дело. Почему-то только ноги не слушались, подгибались, как ватные. Да лоб холодным потом заливало до самых глаз.

— Сворачивай! — послышалось сзади, когда в аллею уперлась тенистая, глухая тропка.

Цапля ступил на нее, резко повернулся и отскочил в сторону неожиданно.

Дядя был не один. Вместе с ним шел Кубышка.

Фартовый понял все по-своему. И зная, что лучшая защита— это нападение, въехал Дяде кастетом в висок. Кубышку — в бок пером, без слов. Тот только взвизгнул:

— Кент, за что?

Цапля знал, Дядя, оставшись в живых, до смерти будет мстить за этот денек. За кастет, за позор, за деньги, за откол. И фартовый решил прикончить Дядю здесь, сейчас. Но в это время на тропинке показалась целующаяся пара.

Увидев окровавленного Кубышку, девушка закричала в страхе, кинулась на аллею.

Услышав крики, Дядя вскочил на ноги. Держась за голову, нагнулся над Кубышкой, тот был жив. Ему повезло: нож прошелся поверхностно. В момент удара успел отклониться…

Цапля схватил Кубышку, унес в кусты. Тот матерился, говорил, что хотел потрехать, чтоб Цапля к нему в «малину» приклеился. Да только теперь на хрен нужен психованный кент.

— Слушай, Цапля, твою мать, ты с чего залупился? — ревел Дядя.

— Ты почему не один нарисовался? — оправдывался тот.

— Тихо, кенты! Лягавые! Смываемся, — оглянулся Кубышка.

В строительной будке фартовых ждала «малина». Увидев

Кубышку, перевязывающего окровавленный бок, загоношились, заходили вокруг Цапли воронами. Тот, оглядев фартовых, сказал хрипло Дяде:

— На хрен базар. Кодла эта базлатая, с ними навара не слепишь. Я манал их. Ты сам мерекай.

— А ты что, не фартовый? Сам облажался и гоношишься? Нас выгваздать да лажануть хочешь? Вали, покуда жмура с тебя не состряпали, падла ходульная, — дохнул на Цаплю перегаром кривоносый вор.

Фартовые, горячась, заводились все сильнее.

— Он, стерва, в главари набивается. Да только хрен ему в зубы, — говорил тощий лысый кент.

— Я манал главаря! Я сам себе пахан и бугор, — мямлил лохматый, кряжистый фартовый.

— Линяем отсюда, — предложил Цапля Дяде.

Тот сделал знак рукой — подождать. И спросил:

— Ну, что, фартовые, когда на дело? Кто со мной пойдет?

— Слушай, Дядя, если тебя твой кент звезданул по калгану, невелик твой понт в «малине». Знать, говно ты, а не пахан.

И зад готов лизать всякому. Фалуешь к себе? А где остальные твои кенты, кроме этого мудака? Слиняли в другие «малины», и ты в жопе остался? Вот и следи там. А к нам не рисуйся. Мы без тебя дышать станем. Усек? — ответил, поразмыслив, Кубышка.

— Лафово трехаешь, кент! Дай ему под сраку пару горячих!

— Воротите для начала выкуп, который я за вас в притоне дал. И то, что на первое время получили. Не то вас в клочья разнесу, козлов! — рявкнул Дядя, вскочив со скамьи.

Багровое его лицо вспухло от гнева, глаза сверкали лютой ненавистью, широкие ноздри раскрылись. Рот ощерился, открыв крепкие, желтые зубы. Волосы копной поднялись на голове. Кулаки, скрипнув, побелели. Дядя был страшен.

Он схватил за грудки двоих, попавшихся под руки кентов, поднял их в воздух высоко над головой, зашвырнул в угол, как пустые мешки.

— Башли на кон! — грохнул Дядя по столу так, что у того обе ноги, хряснув, сломались.

Дядя шагнул к Кубышке, взял за глотку:

— Трандеть мог, давай башли! Два куска. Иначе поплатишься.

— В деле не были. Где возьму?

— В транде! — рявкнул пахан, развернув Кубышку, дал ему пинка коленом так, что тот, открыв дверь головой, вылетел из будки.

— Фартовых бить! — вскочил лохматый, кряжистый кент. И, прыгнув на Дядю, воткнулся тому головой в живот.

Пахан успел схватить его за шею, сдавил пальцами накрепко. Вор взвыл. Ему на выручку бросилась «малина». Фартовые сплелись в клубок, злой, крученый.

Цапля орудовал кастетом, «отключая» не успевших еще окрепнуть на воле воров одного за другим. Когда вместе с Дядей выдавился из будки, сказал коротко:

— Пусть одыбаются, сами свататься прихиляют. Теперь смываемся.

Кубышка стонал около будки. Завидев Дядю с Цаплей, сказал коротко:

— Припомню вам, падлам, свое, на узкой дороге не попадайтесь.

— Где моя доля, мой положняк? — решил не откладывать разговор Цапля.

— А общак-то у нас увели, — темнея лицом, признался Дядя.

У Цапли руки повисли:

— Кто?

— Забыли доложиться. Нет башлей, нет рыжухи, даже

майданы растворились. Кто? Да может ты, а может кенты. Но их застукали. А значит, вместе с общаком.

— Но в притон все с голыми руками пришли, — не верил Цапля.

— Видать, не все пришли. Кто-то вернулся, — размышлял Дядя.

— Так чего ж молчал? Чего сразу не трехнул? — взвизгнул Цапля.

— Теперь чего базлать? Думал, «малину» сколотим, дело исправим. Оно, гляди, как вывернулось.

— Может, ты не на том месте шарил башли? — не верилось Цапле.

— Ты меня научи, где я их держал? — обрубил Дядя.

— А может, кенты переложили?

— Э-э, нет, кент. Я другое чую. Кто-то, кентель спасая, засветил наш общак Яровому. «Сам придешь», — вспомнилась Дяде уверенность следователя: «Накрыл кентов, забрал общак, вот и решил, что деваться мне некуда. Ну какой пахан без башлей и фартовых? Ему прямая дорога либо в зону, либо на погост».

И пахан не ошибся в своем предположении.

Самый плюгавый из фартовых решил вырвать для себя шанс у фортуны. Он давно и люто ненавидел Дядю. Он не спал ночами, зная, что тот остался на воле с громадными деньгами. Это мешало жить. «Уж если не ему, не «малине», тонне пахану», — решил законник. И, поваляв ваньку на двух допросах, на третьем раскололся целиком.

Успей Дядя на день раньше, забрал бы общак. Теперь от него и следов не осталось, помимо длинной описи в столе Ярового.

…Цапле стало смешно. Вдруг, ни с чего нашло на него это. Ведь вот что держало его в «малине» — призрак навара, надуманный понт. За него столько крови пролито, за него столько ходок придется отбыть. С ним столько надежд было связано. Все они лопнули. Мошна оказалась пустой. А значит, не за что держаться, не на что надеяться, нечем грозить. Хорошо, что это оказалось на сегодня не главным в жизни. Иначе — с ума можно было сойти.

Дядя присел на поваленную березу в сквере. Закурил. Цапля смотрел на него равнодушно.

— Я знаю, что ты теперь думаешь, — заговорил пахан. И продолжил тихо — Башли и кентов просрал. Ты единственный уцелел и по нашему закону можешь пришить меня за полный провал. Один за всех со мной свести счеты.

— Могу, — не стал отрицать Цапля.

— Я и не прошу себе жизни. Видать, фортуна вовсе отвернулась от меня. Одно еще за мной. Последнее. Берендей. Его сюда надо. Сам все обрисую, чтоб знал, кому — грев, а кого — под пером надо держать. Потрехаем о кентах, каких в «малину» сфаловать надо.

— Тебе к Берендею дороги нет, — хмуро обронил Цапля.

— Это от чего же? — не понял Дядя.

— У тебя общак спиздили из рук. Оставили с голыми яйцами. Кто же тебя за паханом наладит? Ты и его засветишь, просрешь средь дороги. Нет! Тут дыши. Я его нарисую. Для разборки с тобой. Пусть Берендей решит, что тебе, падле, утворить. Что он мне прикажет, то и нарисую.

— Ты ж в отколе. Не можешь пахану на глаза возникать!

— В отколе при тебе. Ты мне не пахан. Усек? И не дрыгайся нынче, пока я к Берендею мотаюсь, — говорил Цапля уже без зла.

— Что ты хочешь, Цапля? Шкура тебе моя нужна? Кейтель? Зачем нужна тебе разборка со мной? Ведь и от тебя с годами уйдет фортуна. Она молодых бережет. Но и к тебе придет старость! И тебе нынешнее отзовется тогда, как мне мое — сегодня. Не дай в позоре сдохнуть, чтоб кенты мое имя проклинали повсюду. Я сам себя…

— Ишь, заелозил! А как меня на разборку притянул! Иль я тебя грешней? Не ты ль хотел с закона выкинуть меня? Не ты ли отдавал в руки кентов? Да фартовые не стали меня метелить. Ты за мной в хвост вешал Дрозда, он сам ботнул о том ненароком. Затем, чтоб все у меня отнять! Ну уж хрен в зубы! Теперь сдыхай со страха. Прикидывался шлангом, мол, в откол отпускаю. А все потому, что общак прожопил, лярва! Не выйдешь сухим, падла, из моих рук. Но я все сделаю по закону. Чтоб никто не вякал, — будто я тебя за общак погасил. Сам про то трехнешь. А Берендей не промажет. Другим в науку с тобой утворит. Чтоб всякая падла знала, кто «малиной» управлять должен.

— Цапля, прости! — взмолился Дядя.

— Я не пахан. Пусть он решит, — усмехнулся фартовый криво и шагнул из кустов.

Пуля нагнала его, едва Цапля успел сделать второй шаг. Фартовый остановился. Повернулся к Дяде. Хотел сказать что- то, да смерть опередила — закрыла рот. Законник упал, раскинув руки по сторонам.

А ведь хотел припугнуть пахана, вернуть ему свое, пережитое перед разборкой. Ведь не убив сразу, фартовый не заносил руку во второй раз. Он мучил, как когда-то, совсем недавне, терзал его Дядя. Он хотел простить ему все свои беды, но немного позднее. Да видно перегнул…

Цаплю нашли в сквере лишь утром следующего дня.

Старый дворник снял перед мертвым шапку. Не знал человека. А хотя бы и знал, перед смертью все равны…

Дядя вышел из сквера боковой тропинкой. Смешался с прохожими на улице. Он видел, как подъехала к скверу милицейская машина, как вынесли на носилках мертвого Цаплю. Ноги его свисали по сторонам. Милиционеры, отгоняя зевак, втолкнули носилки с трупом в кузов. И только Яровой — как он везде успевал! — пошел с места происшествия тропинкой Дяди, вглядываясь в следы, оставленные на траве.

Пахан следил за ним из-за киоска. Вот следователь нагнулся около изгороди. У Дяди внутри екнуло. Яровой поднял портсигар, который выронил пахан, перешагнув ограду. Яровой показал находку двоим понятым, присел на скамью писать протокол.

«Теперь не отбрешешься, случись что. Этот портсигар Аркаше хорошо знаком. Еще с Охи. Теперь у него вопросов нет, кто погасил кента. А опознать его сумеют те, из «малины», которые дают показания. Ох и кипеж поднимется в камерах! На все лады нынче материть станут», — думал Дядя, и, не выпуская из вида Ярового, отступал за дом. Там, в подвале, ночуют ханыги. Среди них, послушав их смешные жалобы на баб и начальство, можно прикорнуть до утра на теплых батареях. А потом умотать утренним поездом в Ново-Тамбовку, оттуда — в Заброшенки, к Берендею. Там в распадке, в сопках, дух перевести. А потом вернуться вместе. Берендей никому не даст пропасть.

Билет можно купить перед отходом поезда. Заранее — не стоит. Лучше потемну. Тогда меньше риска быть задержанным или узнанным.

Дядя свернул за угол, хотел нырнуть в знакомую дверь. Но около нее старая дворничиха бранила ханыгу, грозилась ему милицией, не пускала в подвал.

Пахана уже ноги не держали от усталости. Хотелось упасть где-нибудь, закрыться от чужих глаз подальше и никуда не ходить, ни о чем не думать.

Тишина… Это то, о чем он тосковал всю жизнь. Чего ему всегда не хватало. О чем скучал и мечтал, к чему постоянно стремился.

Дядя сел на лавочке во дворе. Дальше идти не мог. Дворничиха, прогнав ханыгу, довольная, ушла домой. А Дядя шмыгнул в подвал. Найдя самый темный и самый теплый угол, лег прямо на шлак, которым были присыпаны трубы горячего водоснабжения, и задремал.

Он слышал через подвальное окно шаги прохожих — жильцов дома, разговоры старух на лавке. Раньше они каждому соседу кости перемывали, теперь тоже о ворах да бандитах судачить стали.

— Я, надысь, иду е магазина, глядь — милиция мертвяка волокет из сквера. Его бандиты убили. Говорят, в карты проиграли. За тыщу рублей.

— Наплели все. Это он с перепою. От спирта сгорел. Около него две пустых поллитры нашли, — уточняла вторая.

— Брехи это, бабоньки. Не от того он помер. Застал его у художницы ейный мужик. Вывел в сквер и как трахнет молотком по башке, так и насмерть уложил. Его теперь по всему городу ищут…

Дядя усмехнулся. Лег поудобнее. Раскинул руки. Пальцы ткнулись во что-то мягкое, теплое. Пахан схватил. В руку впились зубы. Фартовый стиснул в кулаке укусившее. Услышал крысиный крик.

— И здесь ты! Куда от вас деться? — швырнул Дядя смятый комок в противоположный угол. Там шорох послышался, писк, визг.

— Тьфу, черт! Как в склепе! Откуда вас такая прорва здесь взялась?

Дядя присел на пол. Из-под ноги крыса метнулась.

— Вот падлы мерзкие! Научились у нас от глаз людских по подвалам дышать. Ишь, вонь какую развели! Как в парашу окунулся. Коли не горе — не вернулся б сюда, — сплюнул медвежатник.

Прокушенная рука ныла. Дядя помочился на нее. Шикнув в угол, лег на прежнее место. Поджал под себя ноги. А вскоре уснул.

Он и не знал, что. спит под надежной охраной. Весь район, прилегающий к скверу, охранялся милицией. В подвал, где прятался Дядя, не вошли, лишь поверив дворнику.

А утром, чуть свет, проскользнул законник мимо постового, принявшего Дядю за жильца дома.

Ксивы у пахана были в полном порядке. И он не сморгнув, без тени страха, выдержал проверку документов в поезде.

Когда вышел на следующий день в Ново-Тамбовке, первым делом зашел в столовую, отоварился в магазине. И, спустившись к морю, пошел берегом, по серому, мокрому песку.

Волны, накатываясь на берег с шипением, заливали следы пенной, мутной водой, смывали их. Оставляя после Дяди ровный гладкий берег. Словно и не прошел здесь никто.

«Вот так и в жизни. Был ты иль нет, кто вспомнит? Ни заплакать, ни пожалеть, ни выпить за упокой души некому. Разве

кенты пошлют вдогонку десятка два грязных проклятий. А через пяток лет и вовсе забудут, что жил такой на свете. По Цапле и то баба, поди, выла. Дрозда, совсем негожего, хоть курва оплакала. На мою могилу кобель и тот не поссыт», — подумал Дядя и перекинул рюкзак с одного плеча на другое.

— Слава Богу, от Ярового смылся. Здесь он меня хрен сыщет. Нашел портсигар — вещьдок. Ну и нюхай теперь его. А меня здесь твои руки не достанут, — радовался Дядя.

Море монотонно шумело. Волны, как послушные кенты, кланялись в ноги, лизали сявками сапоги.

— Вот бы капать где-нибудь здесь в старости, забыв про фарт.

Пахан не торопился. Он всегда любил море. И хотя ни разу не пришлось жить у его берегов подолгу, всегда считал, что не стань он вором, сделался бы рыбаком.

Законник и не заметил, как морские волны неспешно прижимали его к прибрежным скалам.

Фартовый не придал этому значения, а прилив набирал силу постепенно. До Заброшенок оставалось километра четыре. Дядя был уверен, что успеет до прилива. И не зная, что над морем сумерки спускаются быстро, перешел в распадок, прибавил шагу.

Волны уже взгоняли его на скалы, подхлестывая с шипеньем, как кенты на разборке. Вот одна, Цаплей, размахнувшись, оплеуху отвесила. Вторая — Дроздом, в самое мурло плюнула. Ты ей хоть сто хренов за пазуху, знай свое — в бока, в спину толкает. Грозится, белея харей. Сатанеет от зла.

— У тебя же я ничего не взял. Песчинку с берега не поднял. За что же ты возненавидело? Иль за грехи захлебнуть меня хочешь? Так я и без тебя наказан. Одиночеством своим. Это всего хуже. У тебя вон сколько кентов — берег, скалы, ветер, чайки. А у меня никого. Кроме старости. Утопишь — поживиться нечем. Старость, как и грехи, со мной уйдет. Зачем я тебе? — забирался Дядя на скалы все выше. А море неумолимо настигало его снова, словно играло в догонялки.

— Отступись. Отпусти. Этот путь мой последний. Может, и не придется мне вертаться обратно. Сведет Берендей со мною свои счеты…

Но волны будто оглохли к голосу фартового. И били наотмашь все, что попадалось на пути.

Дядя взобрался на вершину скалы. Ветер прохватывал насквозь мокрую одежду. Срывал фартового со скалы.

Обсохнуть бы, согреться, да где? Кругом серый гладкий камень. Который лишь на могилах лежит, чтоб фартовые из них не вздумали выскакивать по ночам.

Этот камень для смерти. Жизни здесь зацепиться не за что. Ни одной трещины.

Пахан понял: коль хочешь выжить, придется здесь скоротать всю ночь. Оставшийся путь он пройдет завтра утром.

Дядя ощупал скалу. Искал, где можно лечь, чтоб не сдул его ветер в море. Нашарив небольшую ложбинку, лег в нее, как в гроб. Но через час вскочил: бил озноб такой, что зуб на зуб не попадал.

Как доскрипел и дождался утра, не помнил. Едва рассветная полоса прорезалась над морем, скатился Дядя со скалы вниз, потер ушибленные бока, ощупал, целы ли руки, ноги, и поплелся по берегу, возненавидев море за эту ночь.

Заброшенки он увидел сразу, едва свернул за мыс. Поначалу оторопел. Не поверилось. Вверху на сопке не горбатый сараюшка, а настоящий пятистенок стоял, уперевшись упрямым лбом в восход и улыбался ему широким, мордастым лицом.

Бревно к бревну, как пальцы в руках, как купюры в пачке— не вытащить. Стекла в окнах светятся синью занавесок.

«Знать, баба там. Берендею на что окна тряпьем завершивать от моря, от себя самого? Такое лишь дуре в голову взбредет», — сплюнул Дядя. И остановился огорошенно, увидев могилу с высоким березовым крестом, с оградкой. На могиле неброских цветов букет.

«Вот где ты, кент мой! И здесь я опоздал. Прибрала и тебя судьба лихая. Сложил кентель вдали от нас. Фрайера хоронили. Поди и сгубили они душу твою фартовую. Если б знали, кто ты был! О Господи! За что последнюю надежду отнял? Зачем пахана лишил? Ведь без него все фартовые — что без мамы родной остались. А и я как теперь дышать буду? Только на него вся моя надежда была. Теперь куда податься мне? Пойду в дом, спрошу людей. Может, помнят они о Берендее, знают, как отошел. Раз цветы стоят — жива и память… Он и тут, видать, паханил всласть. Не то что я», — склонил голову перед могилой Дядя. И вглядевшись в холмик, понял, что покоится тут человек уже не первый год.

«А мы тебя со дня на день ждали. Гульбищем хотели отметить возвращение. Ан вот как? Мне кенты тобой грозились, что кентель с плеч руками свернешь, разборку устроишь, живьем не выпустишь. А тебя самого в живых нет. Знал бы я, когда хилял сюда, что ты давно уже жмур…»

Ветер шевелил цветы на могиле. Голубые, белые, красные, они клонили к земле головы, словно целовали, оплакивали мертвого.

Ветер обдувал белый крест, свистел в оторвавшейся бересте.

«С чего ж ты окочурился, кент? Почему не дотянул до воли? Кто приморил? Иль самому опаскудела фортуна наша?» — говорил Дядя, стоя на коленях перед могилой, сминая в горсть порыжелую, мокрую кепку.

— Чего тут погост соплями мажешь, чего здесь ползаешь? — услышал Дядя за спиной внезапное. Он оглянулся и, охнув от неожиданности, плюхнулся на задницу: перед ним стоял Берендей.

— А тут кто? — вместо приветствия спросил Дядя, толкнув в могилу заскорузлым пальцем.

— Друг мой.

Фартовый вскочил, отряхнул с колен налипшую землю. Подошел к Берендею. Пощупал его. Не померещилось ли? Но тот, поняв, рассмеялся:

— Съехал ты, что ли? Да не окочурился я покуда. Живой. И не собираюсь сдыхать теперь. Не пяль зенки! Это я! И не я! Но коль возник ты, Дядя, давай в дом, там и потрехаем! — подтолкнул фартового на утоптанную тропинку Берендей и пошагал рядом.

Дядя, не веря глазам, смотрел на Берендея. Тот шел размашисто, упруго, легко.

— Скоро к нам нарисуешься? Ходка-то со дня на день кончается. Я за тобой.

— А я давно свободен, — хохоча ответил Берендей.

— Как? — не поверил в услышанное фартовый и остановился, будто пораженный громом.

— Пошли, — потянул его Берендей в дом, но Дядя уперся:

— Свободен? А почему тут капаешь? Зачем? Ведь ты — пахан!

— А ты сначала спроси, нуждаюсь ли я в том?… Третий год дышу тут вольно. И вас из памяти вышиб вовсе. И не жалею о том.

— Не жалеешь? — не верилось Дяде.

— Жизнь одна. Она, кент, больно короткая, чтоб в ней постоянно грешить, ошибаться и расплачиваться за то. На радости земные времени у нас не доставало. За удачей гонялись, а она, как вода между пальцев, уходила. А я, к тому же, слово дал, что завяжу с фартовыми. И завязал. Навсегда обрубил с законными, — кивнул Берендей в сторону могилы и продолжил — Ему пообещал. Перед смертью. Ты его видел. Бедный Федька, его Белое Эхо погасил. А твою Анну угробил Пан. Белое Эхо сам мне в том признался. Ее в карты проиграли. По счету. Девятого пассажира на трапе. Случайное совпадение. Но не ищи

Пана по зонам. Он жмур. Я его… Он в один день с Федькой отошел.

Берендей в секунды не узнал Дядю. Тот посерел с лица. Глаза потухли. Фартовый не мог поверить. Он закрыл лицо руками, шатаясь, словно пьяный, пошел к могиле.

— Да куда же ты? Вернись! — схватил его за плечо Берендей.

— Проиграли… Девятая… Случайность… Белое Эхо, — все это крутилось в мозгу колесом.

Анна… Он столько лет искал виновника ее смерти. Нашел. И замокрить не может. Опять опоздал. На годы, на целую жизнь…

Берендей молча смотрел на поседевшего, состарившегося Дядю. Ведь вот и его ожидало такое. И он под занавес жизни мог остаться зверем-одиночкой, без имени, без угла, без семьи, с одной лишь кликухой.

Судьба убедила Берендея: чем туже, тяжелее мошна, тем холоднее и сиротливее в сердце.

С пороками надо расставаться сразу. Признав их, — вырвать, как болячку. И не оглядываться, не вспоминать. Коль чувствуешь себя человеком — начать все заново, как ходить — с первых шагов. Пусть косолапя, вспотычку, шатаясь, но самостоятельно, осознанно жить заново. Не всяк на то способен. Ведь зачерствелое избитое сердце больнее болит от каждого ушиба.

Берендею тоже пришлось это пройти и пережить.

— Андрюша! Андрейка! — послышался голос с берега. Берендей, вздрогнув, бросился к тропе, что вела к морю.

Дядя впервые узнал человечье имя Берендея.

Фартовый глянул вниз. Бывший пахан Южного Сахалина, увешанный мешками и сумками, как мул, поднимался к дому. Вверх по тропинке почти бегом, как мальчишка. Мыслимо ли такое? В лодке люди копошились, разгружали ее. Берендей в минуты заносил все к дому. И все смеялись, легко, на одном дыхании.

Дяде не верилось. Может, это сон? Но Заброшенки и по бухой никому не приснились бы.

— Эй, Дядя, чего лупишься? Давай сюда! Помоги солярку поднять наверх! — позвал Берендей.

Дядя онемел. Его, фартового, зовут вкалывать, как простого работягу. Он отвернулся, словно не слышал. А вскоре увидел, как Берендей катит бочку наверх. Один. Толкает впереди себя. И Дядя не выдержал. Бросился бегом на помощь. Раскорячась, стал рядом, плечо в плечо, как когда-то в зоне. И пошла бокастая вверх веселее. Крутясь и скрипя, подминая кусты и траву. Вгрызаясь в ладони ржавчиной и запахом железа.

Вкатив, поставили у порога и, не сговариваясь, помчались вниз. Носили мешки с мукой, сахаром, солью. Чай и сигареты в ящиках мелькали по тропинке. Спин не видно. Лишь головы да ноги.

Через час лодка была пуста от груза и только тут двое мужиков и молодая женщина приметили Дядю.

— О! Да у тебя гость, Андрей! Чего же не хвалишься?

— Это мой родственник, — коротко ответил Берендей и подал руку женщине, помог ей сойти на берег. Та, упрятав косу под платок, чмокнула Берендея в щеку.

«О! И тут клевые водятся», — подумал Дядя. И глянув на сильные ноги, тонкую талию, высокую грудь, отметил, что хороша бабенка. А та, заглянув в глаза Берендея, спросила ласково:

— Устал?

— Да что ты, — не признался Берендей. И сказал Дяде — Моя жена. Лена. Аленка моя!

У фартового икота началась. Берендей рассмеялся. И открыл дверь перед входящим. Указав на табуретку в просторной прихожей, предложил присесть.

Дядя оторопело оглядел сверкающую чистотой прихожую. Откуда-то из дальней комнаты вышла старушка. Круглая, улыбчивая, предложила поесть.

— А она кто тебе? — не сдержался Дядя.

— Наша мать. Теща моя, — будто хвалился Берендей.

— Завяз, кент, — посочувствовал Дядя.

— И слава Богу, — ответил тот, улыбаясь — Накрой нам во дворе, — обратился к старушке тепло.

А вскоре пригласил Дядю к столу. Тот ел торопливо, жадно. Слушал Берендея:

— Я тоже не раз хотел отсюда слинять. Когда на поселении был. А все срывалось. Словно сама судьба не выпускала из Заброшенок. Может и смылся б, если б не те трос, что из тюряги слиняли. С ними и был Белое Эхо, — помрачнел Берендей.

— Странная кликуха. Век такой не слыхал, — признался Дядя.

— Мне тогда тоже многое показалось необычным. Перед его смертью услышал я стон, странным, страшным он показался мне тогда. Волосы дыбом от него вставали. Оказалось, из отработанной шахты газ наружу выходил. Ну, а грунт был мерзлый. Вот и казалось, что стонет кто-то. Если б не Аленка, а она у меня почвовед, так бы и сдох в дураках. Считал, что и меня смерть окликает. А Ленка приехала вместе с геологами и развеяла в дым все мои суеверия. В шахту привела, показала

выходы газа. И растормошила, жить заставила заново, — рассказывал Берендей.

— Отчего ж ты от фарта отступил? Иль жирно дышишь? — не выдержал Дядя.

— Андрюша, Федя к тебе просится, — выглянула из дверей Лена.

— Принеси, — просветлел лицом Берендей.

Женщина принесла на руках светлоголового серьезного мальчугана. Тот улыбнулся сдержанно Берендею и, устроившись у него на руках, внимательно разглядывал Дядю.

— Вот и все мое семейство в сборе. Видишь, сын у меня. Мой. Кровный. Он и удержал от вас. От самого себя. К жизни привязал накрепко. Мне без него никак нельзя. Да и ему я дорог…

— Баба знает о тебе? — полюбопытствовал Дядя.

— Все знает. И все ж решилась. Вышла за меня, непутевого. Даже сына подарила.

— А мы тебя жалели, ждали, — признался фартовый.

— Лена! Возьми Федю, — передал засыпающего малыша Берендей. И, встав из-за стола, начал складывать в поленницу груду дров. — Я этот пятистен своими руками строил. Не знаю, сколько проживу, но будет для сына.

— Не припоздал ли ты с ним? — усмехался Дядя.

— Завидуешь, гад. Тебе не пофартило своего на руках держать. Растить под сердцем, дрожать над всяким дыханием. А все потому, что судьба обошла. По блядям семя свое растерял. А они разве подарят сына? Э-э, нет. Его ни за какой навар не купишь, не выпросишь. Его лишь жена родить может. Вон моя Аленка сколько перемучилась со мной. Бывало, во сне орал, тузил спросонок, как кента, крыл черным матом — «малины» снились, дела. Все стерпела. Поняла. Простила. И, поверив, сына родила. А его самому растить нужно, чтоб мою судьбу не повторил мальчонка. Усек? — обратился к Дяде и бросил через плечо. — А вы мне до фени.

— А как же я теперь? — сорвалось у фартового.

— Подними задницу и помогай. Поленья подавай. Чего развесился, как на разборке? — прикрикнул Берендей, вытирая вспотевший лоб. И, глянув на Дядю в упор, спросил — Иль за падло в мужичьем, человечьем деле руки мозолить? Вставай, чего расселся?

Фартовый нехотя встал. Подошел к Берендею:

— А ведь я думал — прикончишь ты меня.

— За что?

— Общак у нас сперли. А кто, я без понятия. Там и твоя доля оставалась. И мое… Ничего нет. И рыжуху увели.

— Ну и хрен с ней. Нашел о чем печалиться. Как этот общак сколотили, так и ушел, — отмахнулся Берендей.

Дядя стал смелее. Взялся помогать Берендею охотнее. С общаком пронесло. А вот с «малинами» как будет?

И, отойдя на всякий случай подальше, чтоб не получить по темени увесистым поленом, начал робко:

— Мне в последнее время совсем не фартило.

— Ты шевелись, трепу дело не помеха, — подгонял Берендей.

Раздухарившись, Дядя забыл об осторожности и, подойдя вплотную, ляпнул:

— Кентов я всех просрал. Ни одной «малины» у меня не осталось.

— Как? А где ж они? — побледнел Берендей.

Дядя отскочил в сторону:

— Кого менты замели. Иных и пришить пришлось, — вякнул Дядя, скривившись заранее.

— Пришил? Кого? — выдохнул Берендей.

— Дрозда. Долю клянчил. Свой навар. Подженился, лярва. В откол хотел.

— Отпустил бы старого. Зачем мокрил? — нахмурился Берендей. И спросил суровея — Еще кого?

— Цаплю. За то же…

— Падла ты, Дядя. Не законник. У тебя не кентель, гнилая хварья на плечах. Цапля толковым кентом был. Ему бы жить да жить. Лучше б он тебя прикнокал паскуду. Дешевле было бы.

— Зато я и Медведя грохнул. Он, паскуда, духарился, что тебя в бараке приморил не раз. А я его…

— Зачем ты возник ко мне? Медведь не фартовый. Он работягой был. У него, может, семья. Кто ее кормить будет?

— Он уже подженился. И кентов наших Яровому заложил. Меня хотел ментам сдать. Успел я. Опередил его, — торопился Дядя.

Берендей нагнулся к поленнице и вдруг — словно вспомнил:

— Клевых отпустил? Дал им на старость башлей?

— Оглобля сама откололась. Колеса выиграла. Ей грев не нужен. В новой хазе теперь. С нами не кентуется. Остальные — кто как может дышат.

Берендей закончил выкладывать поленницу. Прикрыл ее рубероидом.

— Пошли. Лодку мне просмолить надо, — прихватил ведро со смолой Берендей и опустился вниз, не оглядываясь на Дядю.

Набрав плывуна на берегу, Берендей разжег костер, поставил в огонь смолу, чтоб грелась. Подтянул лодку вместе с Дядей, перевернув ее, сели на опрокинутое днище.

— Я, когда Федя умер, один остался. Промысловики в Но- со-Тамбовку уехали после сезона. А я захворал. Да здорово меня прихватило. Два дня чуркой лежал. Да и кто я людям, чтоб обо мне заботились? Сколько горя им причинил! Лежу я тогда, что дерьмо средь полыньи. От фартовых отшился, к людям не пристал. Ну, думаю, сдохну, как собака. А тут Никифор вместе с женой навестить приехал. Харчей привез полную лодку. Ну и выходили меня. Как над своим бились целую неделю. Они, а не вы к жизни вернули, когда я сам уже на ней крест поставил.

— Нам, кент, тоже хреново приходилось, — оправдывался Дядя.

— Ты знаешь, помню один день. Наверное, кризис наступил. Между бредом и явью побывал. И виделось мне, вроде Кабан меня замокрить вздумал, а Яровой на него белую простынь накинул. И стал он совсем маленьким до смешного, как детская игрушка.

— Нет Кабана, — прервал Дядя, подняв глаза к небу.

— Я так и понял, — вздохнул Берендей и продолжил — Мне и теперь еще иногда «малины» снятся. Бухие законники, кир до упаду. Видно, до смерти в памяти своей носить вас буду, как беду, как потерянные годы. За них я теперь вознагражден. Сыном! Разве может с этим мальчуганом что-то сравниться? Никакой общак его не перевесит…

Дядя сидел, задумавшись. Наблюдал, как тщательно шпаклюет лодку Берендей.

Новая посудина рассохлась, дала течи по бортам. Берендей замазывал каждую старательно.

Ему было для кого беречь свою жизнь, для кого стараться. Его лодка уже выдержала штормы и не потонула. Нашла и в море свой курс. Теперь уж удержится. А вот Дядя…

Его крутило в мутной воде не раз. Тонул, погибал и все же выживал. А зачем? У его судьбы потерян якорь. Его уже не найти, не подвесить. Цепь поржавела. Не удержит…

Была Анна. Все бы наладилось. Но случись ожить ей теперь, ничего уже не изменила бы.

Дядя смотрел на море серое, похожее на долю фартовую, на жизнь — без радости, на сердце — без тепла.

— Ты часто в море выходишь? — спросил Берендея.

— Я — рыбак. На ставном неводе все лето работаю.

— Значит, определился здесь насовсем?

— А как ты думал? Стал бы я иначе этот дом строить, семью заводить, — рассмеялся Берендей.

— Да, все о своей доле заботятся. И только я не задумывался, — вздохнул Дядя.

— А вообще, как ты думаешь жить дальше? Куда подашься, что делать станешь? — поинтересовался Берендей.

— В Южный мне нельзя. Яровой на хвосте повис. Пасет на каждом бздёхе. Ему в лапы, значит, «вышка» обеспечена. Если и не накроет, все равно, без кентов и башлей дышать нечем. Одному фартовать трудно. Удачу потерял. А начинать заново — опоздал.

— Так куда подашься? — уточнил вопрос Берендей.

— В Оху. Сколочу из кентов «малину» и начну фартовать. А там свои из ходок придут. Без дела не останусь. Я ведь фартовый. С рождения. Иным мне не стать.

— Тогда вот что! Я-то с тобой тут балаганил, как своему — мозги вправлял. Жаль было по-человечески. За кентов не попрекнул. Хоть всякий из них и нынче памятен. Ты их мокрил за то, что они жить хотели. Жить, а не фартовать. Ты им даже этого не спустил. А ведь они моими, а не твоими кентами были. Не тебе их гасить. Не тебе они жизнями обязаны. Одному Богу! Ты и его решил заменить? А кто ты такой? Ведь я тебя за каждого из них пришить могу. Я отпускал в откол! А ты их убрал. Так и сам убирайся прочь! И счастье твое, если не сведет нас судьба на одной дороге. За всякую искалеченную жизнь спрошу! За каждого кента своей головой ответишь! Но так, что жизни собственной не обрадуешься!

— Так ты вернешься? — зажегся огонек надежды в глазах Дяди.

— Нет, Дядя! К фартовым не вернусь. Но если услышу, если дойдет до меня, что ты звереешь, что из медвежатника заделался душегубом и снова паханишь, головы тебе не сносить! Я из-под земли достану, ты меня знаешь! И тогда спрошу разом— за все! Усек? — побагровел Берендей, вскочив с лодки. И Дядя в мгновение ока узнал в нем прежнего пахана, который лишь па миг задремал здесь в Заброшенная.

— Вали отсюда, падла! Слышь, чтоб духу твоего тут не было! Никогда не возникай больше мне на глаза, если окочуриться не хочешь! Я тебе один за всех кентов устрою разборку! Шмаляй сам, чтоб я тебе не помогал! — подступал Берендей, бледнея лицом.

— Рюкзак мой у тебя, — напомнил Дядя глухо.

— Лена! Аленка! Кинь сюда рюкзак гостя!

Дядя подхватил рюкзак. Закинул за плечо и не прощаясь, не оглядываясь, покинул Заброшенки, затаив горькую обиду на Берендея.

Никто не видел — только море, серое, сварливое, седое — как Дядя уходил из Заброшенок.

«Как к кенту шел. Как к последней надежде. Ведь из одной

миски, бывало, баланду хавали. А нынче, гад, хвост поднял на своего. Честнягой заделался. Хотя… А может, так-то оно и верней? Не откинет копыта где-нибудь на шконке в промозглой зоне. Не станет лебезить перед «президентом», отдавать ему положняк. Шаньки? А сколько их надо? Ведь у всякого человека, фрайер он или фартовый, брюхо одно. И задница — тоже. Парой рук можно прокормиться и одеться. Так и моя Анна считала… Она не пахан, а как удерживала от фарта! И боялась за меня. Может, и завязал бы, да жизнь дала трещину. Вот только с чего, хуже ментов, села на хвост непруха? Как проклятье, от какого не отвяжешься, не слиняешь. Даже Кубышка и тот со своей кодлой от меня отмазался. А ведь я для них все устроил. И все ж не потрафил. А может, и впрямь?… Послать их всех подальше, забуриться лесником в тайгу, в самую глушь. И жить одиночкой, сам себе пахан и кент. Да только кто возьмет? А Яровой? Этот из-под земли сыщет. Но ведь теперь-то я оторвался от него. Здесь не найдет. Может, не стоит возвращаться в Южный? Кому я там нужен? А и мне все без надобности», — думал Дядя.

Глубокие следы на мокром песке идут вспотычку, неровная их цепь тянется за спиной кривыми узлами, как и жизнь фартового.

Говорят, по таким следам определяют, как жил и чем занимался человек. По ним и характер, и натура — как на ладони.

Следы Дяди вгрызаются носками в песок. Настырен, упрям, это верно. От своего не отступал.

Стопа, проваливаясь в песок, оставляла глубокий след от каблуков. Стар человек. И это не ошибка. За каждым следом хвост по песку. Устал человек. А потому не торопился. Но срез песка каблуком был так глубок, особо за левой ногой, что и неопытный глаз определил бы, что у человека больное сердце.

Дядя никогда не оглядывался назад на пройденное и пережитое. Считал это уделом глупцов и бездельников. Но вот теперь, может, и следовало бы… Тогда бы он увидел, что потерял тень. Не цеплялась она больше за его ноги, не бежала следом по песку. Хотя солнце светило в лицо довольно щедро.

Фартовые, где б они ни были, известны своей сентиментальностью и суеверием.

Попадись законнику на пути похоронная процессия — никогда не перейдет ей дорогу и любое дело отложит на другой день. Бабу в черном платке увидит — неделю из хазы не вылезет. А мертвую птицу на пути — и вовсе беда, знай, милиция на хвосте, линять надо. А коль не стало тени за плечами — смерть рядом стоит.

Многие законники считали тень душою своей. И коль она

исчезла, на свете всякая минута уже сочтена. От жизни одни ботинки останутся.

Дядя развел костерок у скалы. Холодно стало что-то. Ветер с моря прохватывал насквозь. Теперь бы чайку горячего. Да где его взять? Вон бутылка водки в рюкзаке. Но и от нее одни осколки, когда с сопки вниз рюкзак падал…

— Эх-х, мать твою, Берендей… И согреться нечем, — ругнулся фартовый, поджаривая на ветке кусок колбасы.

Тяжелые думы ворочались в голове пчелиным роем.

«Куда податься? Где приклонить голову? Как дальше жить? Куда ехать и зачем?»

Законник лег на согретый костром камень, задремал. Море, словно успокоившись, убаюкивало его.

Сколько времени прошло, он не знал. Солнце узкой полоской гасло в море. Дядя проснулся не от холода. Ему привиделся страшный сон. Он вскочил в холодном поту. И сдернув рюкзак с камня, не пошел, побежал от жуткого видения. Он хотел отдохнуть вдали от людей. Но нигде ему не было покоя. Прошлое, вцепившись в память, не отпускало душу на покой.

Уже вскочив в вагон, понял, что помимо собственной воли и желания едет в Южно-Сахалинск. Что толкало его туда? Видимо, сама судьба.

Дядя смотрел в окно, на мелькающие за окном станции. Увидит ли он их еще?

Под перестук колес Дядя забылся. Что будет — того не миновать. А пока он возвращается. К себе. На круги своя…

Откуда он мог знать, что произошло, что случилось в городе за время его отсутствия? А ведь и там жизнь не стояла на месте. И протрезвевшая после пьянки и драки кодла Кубышки вздумала фартовать отдельно от других, без паханов и городских «малин».

— Нам без понту стопорить фрайеров и старух. Не станем фарцевать и домушничать, чтоб не попасть на разборку к местным фартовым. Не станем сшибать их навар, чтоб не платить долг. Мы начнем со жмуров, — предложил Кубышка.

Яровой о работе новой «малины» узнал рано утром. Кладбищенский сторож пришел в прокуратуру до начала рабочего дня.

Следователь слушал его возмущенный рассказ, делал выводы, обдумывая план предстоящих действий.

— Слыхал я, сынок, про воров. Про всяких. Какие банки грабили, другие — белье е веревок сдергивали. Потом все они, так иль иначе, оставались на погосте. Под крестами. Но чтоб на кладбище разбойничали — такого и слышать не доводилось. Тут же не одна, три могилы наизнанку вывернули. Покойных

догола раздели. Стыд и срам! Не то живым, мертвым покою от ворюг не стало. Как жить будем дальше? А попадись им я? Что мог сделать против бандитов? Убили бы, да и только.

Сторож добавил, что дверь его дома в эту ночь оказалась закрытой на замок снаружи. А значит, кто-то знал, что дед живет один и открыть, помочь ему некому. Знали воры и то, что старик находится дома. Хотя последнее было делом не хитрым.

Окна в доме не занавешивались и комнаты просматривались со всех сторон. Старик обходил кладбище лишь под утро. Ночью спал. Вот и воспользовались этим воры. Не зная, что сторож, толкнувшись в закрытую дверь, вылезет через окно.

— Неужели Дядя до такого дошел? — качал головой Яровой.

Попросив сторожа никому не говорить о случившемся и обходить подальше выпотрошенные могилы, связался с похоронным бюро, с исполкомом и моргом, узнал, сколько похорон намечено на нынешний день. Кого и где будут хоронить. И лишь в последнюю очередь позвонил в милицию.

Четверо оперативников, обсудив накануне все детали предстоящей операции, слушали Ярового молча.

— Думалось мне, поначалу, что главой этой банды стал известный мне по прежним делам медвежатник по кличке Дядя. За ним в последнее время много убийств накопилось. И все ж самого никак взять не могли. Хитер, изворотлив Дядя. Пора и кончить с ним. Но в этом случае, что называется, вор у вора дубинку украл, — усмехнулся следователь.

Оперативники переглянулись:

— А разве такое бывает?

— Позвонил я в похоронное бюро, в исполком. Узнал, кто захоронен в ограбленных могилах. Оказалось, что в одной из них — жена того самого Дяди… Он об этом либо уже знает, либо вот-вот ему свои доложат. И прежде чем свести счеты с гробокопателями, он обязательно придет на кладбище. Захочет проверить, убедиться. А уж потом решится трясти мародеров.

— Выходит, в этот раз он наш помощник, — удивился один из оперативников.

— Такому помощничку нельзя позволить войти в контакт с ворами. Из рук Дяди они не уйдут своими ногами. Его сведение счетов мне хорошо знакомо. Но… и самого Дядю надо взять. Обязательно. Он придет на кладбище. В этом я уверен. Не упустить его, — напутствовал Яровой.

Оперативники решили осмотреть кладбище, пока не стемнело. Они не поехали туда на автобусе. Не взяли машину. Повинуясь старому обычаю, отправились пешком.

Дядя в это время допивал свой бокал пива, выставленный

в качестве угощения одноглазым Вороном. Рассказал ему о Берендее.

Фартовый только хохотнул. И сказал язвительно:

— Вы с ним — одно дерьмо. Тебя тоже баба под каблук загнала. А, кстати, ты слыхал, что Кубышка в мародеры заделался? Жмуров трясет, падла. Сегодня ляскал, что с погоста жирный навар взял. Троих с земли вынул. Вроде как на гоп- стоп взял. Кольца, часы, зубы — все, что из рыжухи… Ну и барахло. Уже толкнул барухе за кусок. Особо одна баба навар дала. Перстень с изумрудом на одной руке, а на другой — браслет в виде змеи, с бриллиантами…

У Дяди пиво в горле застряло. Бриллианты на золотом браслете и перстень с изумрудом были на руках Анны, его жены. Может, это совпадение? Но нет, фрайера не оставляют на мертвых дорогих вещей. Это способны сделать лишь фартовые.

Дядя закашлялся гулко. Браслет-змея… Его он украл в Охе у нумизмата. Когда ходил в дело с Кляпом. Анна при жизни даже смотреть на него боялась. Этот браслет и перстень он скрыл от Ярового для нее.

Медвежатник вспомнил, как уговаривала жена отдать их следователю. Не отдал. Надел ей мертвой на руку. В память. Да не впрок, видно.

Дядя потемнел лицом. В горле пересохло. Кубышка? Встретить бы его теперь…

— Он, паскуда, вякал, что сыщет себе кайф, без налога. И надыбал. Наши фартовые жмуров не шмонают. Вот и приклеился к погосту Кубышка. Видать, навсегда, — говорил Ворон.

— Фартовые не мародеры. Это для нас западло, — согласился Дядя. И, наскоро попрощавшись с законниками, пошел на кладбище, решив проверить, его ли жену обобрали.

На кладбище было безлюдно. В темных аллеях, обсаженных деревьями, было тихо, сумрачно и сыро. Здесь даже птицы пели по-особому печально.

Дядя, сняв кепку, вытирал вспотевшее лицо. Поределые волосы трепал легкий ветер.

Законник, стараясь не шуметь, шел к единственной могиле, где он не был со дня похорон. Сначала горькая память не пускала. Потом дал слово себе прийти сюда, лишь отплатив за смерть. Теперь его сюда пригнало новое горе.

Нет, не безделушек было жаль. Память осквернили. Убили. «А теперь и мертвую обобрали до нитки, — скрипел зубами Дядя: — Но нет-нет, быть может, Аннушка ни при чем. Спит спокойно и никто ее не потревожил.»

Свернув на боковую аллею, вспомнил, как хоронил жену. Вот тут гроб за дерево зацепили. Едва из рук не выпустили.

А здесь, на лавке, отдыхал, приходил в себя после похорон. Но что это? Крест — в стороне. Вместо холмика — куча земли, набросанная кое-как. На скамье куски мокрой земли прилипли.

«Значит, верно. Не трепался Ворон. Анну обобрали. И мертвую не пощадили. А ведь я их сфаловал остаться здесь. Я и виноват», — опустился Дядя на скамью.

Бережно поправив могилу, укрепив крест, вытер грязь со скамьи.

Счастливыми были без малого два года его жизни с Анной. Вернуть бы их теперь, хоть неделю, хоть день…

— Прости меня. Если сможешь. Если слышишь. Прости. Немного мне уже осталось мучиться одному. Убийца твой мертв. А мародера своими руками придушу. После того и сдохнуть можно. Благо, этого падлу мне узнавать и искать не надо. Сам нарисуется. Ты уж не осуди, что сон твой нарушу, голубка моя, — поднялся Дядя со скамьи.

Только теперь он заметил, как увеличилось, выросло кладбище. Сколько здесь прибавилось новых могил. «А ведь и не без моей помощи», — вздохнул фартовый и медленно вышел за ограду.

Едва огляделся на аллее, приметил знакомую круглую тень, скользнувшую туда, где горожане продлили кладбище.

Дядя решил не окликать. Напрягшись, тихо, почти не дыша, пошел боковыми дорожками.

«Накрою падлу на горячем. Не отмажешься», — кипело у него в груди злое, мстительное чувство.

Фортуна словно помогала фартовому. Дядя неслышно шел за Кубышкой, тот и не заметил пахана.

Дядя приостановился, увидев как новый главарь прижался к дереву, кого-то выглядывая или вслушиваясь в тишину кладбища.

Вот он юркой мышью метнулся к памятнику, вдавился в ограду. Оттуда из-за нее выскочил еще один кент.

«Опять на дело. Успели пропиться. Что ж, тем лучше. Обоих распишу», — сжал Дядя кулаки и до его слуха донесся тонкий свист.

Дядя замер. От кладбищенской ограды отделились еще двое, поспешили к Кубышке через могилы — прямиком, чертыхаясь на ходу.

«Подваливайте, козлы. Всей кодлой возникли. Тем более — жалеть и мстить будет некому. Разве только Яровой на хвост мне сядет и станет до смерти пасти», — всматривался Дядя в тех, с кем решил свести счеты не медля.

Он подошел к кубышкиной шайке уже вплотную. Те уже разворотили венки на свежей могиле.

— Жмур этот — пархатый. Я сам видел его перед крышкой. На пальцах перстни, кольцо. Барахло импортное. С него одного не меньше куска снимем, — тараторил Кубышка, вгрызаясь лопатой в могилу.

Дядя ждал. В лицо ему летели комья земли. Он ждал, пока кодла, докопавшись до гроба, окажется глубоко в могиле.

— Шевелись шустрей. Нам еще с крали, вон той, что в углу нынче закопали, цепь с кулоном взять надо, — подзадоривал Кубышка кентов. Те, не разгибаясь, выбрасывали землю из могилы.

Дядя видел, что двое уже по пояс стояли в могиле. Третий — на стреме, Кубышка — главарил.

Вот лопата одного ударилась о крышку гроба.

— Открывай шустрее, — тихо командовал Кубышка.

И едва послышался треск дерева, Дядя перешагнул через ограду, схватил Кубышку за глотку, сдавив, швырнул на тех двоих, кто ковырялись в могиле.

— Тут вы и накроетесь, падлы, — ухватил лопату Кубышки и занес над головой главаря.

— Ты что, съехал? — выпучил глаза фартовый.

— Мою Анну вы ободрали. Вчера. Я за фартовых вас принял. А вы — мелкая шпана. Так нечего свет коптить! — замахнулся Дядя. Но чья-то сильная рука сдавила запястье и вырвала лопату.

Дядя оглянулся. Рядом стоял милиционер. По аллее, грохоча сапогами, мчались к могиле еще трос.

— Мусора! — выдохнул один из кодлы Кубышки и в один прыжок выскочил из могилы. За ним — и сам Кубышка, подпрыгнув мячом.

Оперативник, забыв о Дяде, кинулся в погоню. Дядя, перемахнув могилу, бежал скачками. Вот он поравнялся с оперативником. Теперь от него не отвертеться. «Ну и черт с ним. Зато Кубышку размажу», — думал медвежатник.

— Ссучился, падла! — внезапно кинулся Кубышка под ноги погони и только Дядя приметил лезвие пера, сверкнувшее из рукава. Главарь махнул рукой у шеи милиционера, но Дядя придавил эту руку собой. На раздумье не было времени… Вот ведь как бывает: никогда раньше Кубышка не брал в руки оружие. Дядя и не ожидал от него сопротивления. Видно, заматерел Кубышка, преодолел в себе боязнь крови.

Оперативник, не оглянувшись, бежал за двумя ворами. Он был уверен: Дядя не выпустит из рук Кубышку.

Дядя сомкнул пальцы на горле вожака. Насмерть. Как и обещал Анне. За ее и за свою смерть. Разом.

— Вставай, Дядя, нечего прикидываться жмуром. Кончилась твоя игра. Перебор получился, — оперативник нацепил на руки, вцепившиеся в горло Кубышки, наручники. И, повернув Дядю на спину, увидел нож в груди, мертвую улыбку, застывшую на лице.

Оперативник расстегнул наручники. Машинально снял фуражку.

Вспомнилась недавняя секунда-погоня, дыхание бегущего рядом Дяди. Он не хотел уступать милиции свое право на месть. И опередил… Хотя нож был так близко к горлу оперативника.

Как же я решился оставить их? Но те двое могли сбежать. Ребята не успели бы нагнать их. Такой оплошки Яровой не простит. А ведь предупредил, что воры нужны живыми. Не думал, что Дядя так скор на расправу. В этой ситуации он вполне мог сбежать. Хотя ребята не промахнулись бы… Но почему меня от верной смерти спас? — не понимал оперативник, растерянно разглядывая холодеющего Дядю.

Ответа на этот вопрос он так и не нашел. Лишь Дядя, будь живым, сказал бы, что и фартовые, уходя из жизни, случается, возвращаются в обычное человеческое состояние. Это — как покаяние на смертном одре. Живя изгоями, уходят в небытие равными с другими людьми…

Оперативники в машине бурно обсуждали случившееся. Что ни говори, банду поймали. И Дядю не упустили.

— Жаль только, что не живым доставим его к Яровому, — сказал один из них. И, отвернувшись к окну, добавил — Собаке— собачья смерть.

Да будет тебе злобствовать. Мертв он. Нет его. А у жизни этой, у нынешней ночи, он свое выиграл — смерть на свободе, — сказал спасенный оперативник, до самого морга ехавший с непокрытой головой.

* Штрафной изолятор.