Прочитайте онлайн Фартовые | Глава четвертая кляп

Читать книгу Фартовые
2916+2139
  • Автор:

Глава четвертая

кляп

Появилась с некоторых пор пришлая банда в Охе. Непостоянно проживающая в городе. Но уж если заглядывала сюда, то милиция лишалась сна.

Пятеро воров было в этой «малине». Главарь, по кличке Кляп, был страшнее Привидения. О Дамочке и говорить не приходилось.

Родом из Львова, Кляп гулял по Северам от зоны к зоне, от ювелирного к банку. Ворочал миллионами в рублях и в «рыжухе», сроками — не менее четвертака.

За годы жизни высчитал, что на Севере его реже сыпят кен- ты, да и сроки здесь, с учетом условий зачетов, отбываются вдвое короче. Зато банки и магазины солиднее материковских. Меньше конкуренции — сюда не заглядывали одесские и ростовские воры.

Круглый лысеющий мужичок, он никогда не унывал, не расставался, во всяком случае на свободе, со своими фартовыми, любил хорошо поесть и основательно выпить. Но даже когда язык его начинал заплетаться, голова оставалась ясной.

Умел Кляп многое, разбирался одинаково хорошо в оценке предметов старины и изделий послевоенной промышленности.

С закрытыми глазами мог назвать, что за материал у него в руках, когда и где изготовлен, сколько стоит. Среди нумизматов Кляп считался выдающимся знатоком.

В отношении его знаний мехов — любой товаровед мог бы позавидовать.

Мельком глянув на бриллианты или якутские алмазы, тут же определял их величину в каратах, стоимость в рублях и валюте. А признавал — только твердую валюту: на доллары, франки и йены выменивал в портовых городах у фарцовщиков и моряков с иностранных судов все ценное, чем владела его «малина». Лелеял Кляп давнюю мечту: захватив какое-нибудь рыбацкое судно, удрать на Аляску либо в Японию. А потому — сжигал мосты, безбоязненно убивая и разбойничая. Был уверен, что бегство за кордон с миллионами все спишет…

Вором он стал, как сам считал, по зову злого гения, попавшего в него неведомо каким путем.

Воровать он стал не от голода Не от нужды. Да и откуда им было взяться в профессорской семье, где над двумя детьми дрожал весь дом.

Родителей бросало в дрожь, если их сын Владик вдруг решит напиться воды из крана.

Мать, известный уже тогда врач, потом всю ночь вставляла ему в попу градусник.

Отец, профессор математики, мечтал вырастить сына экономистом либо астрономом. На худой случай — знатоком юриспруденции.

Последнее Владик постиг неплохо. В лагерных зонах. Бывалым зэкам такие жалобы на приговоры сочинял, что вся камера или барак вокруг него на цыпочках ходили. В уплату за столь интеллигентный труд отдавали посылки и все ценное, что имели.

Владик не отказывался.

Случалось, что его жалоба срабатывала и зэк выходил на свободу. Тогда другие липнуть начинали.

И если смолоду выторговывал, то потом стал требовать для себя привилегии. Не работал. За него старались другие. Лучший кусок даже бугор отдавал ему. Ум у воров всегда ценился особо высоко.

Зэки, от мужиков до фартовых, считались с ним. Доверяли самое сокровенное. Защищали от начальства. И Владислав чувствовал себя в зонах совсем неплохо.

Ему отводилось уютное место, подальше от дверей и окон, у него был такой набор и запас продуктов, что и лагерное начальство позавидовало бы.

Он мог спать сколько хотел, и в это время никто не мог горланить песни, бить сявку или греметь парашей.

Он знал все обо всех. Так что если начальство зоны захотело бы заглянуть в его картотеку памяти, то не раз бы вздрогнуло. Как мало знали следствие и суд о тех, кого прислали сюда!

Но Владислав не был сукой, ему и без стукачества неплохо жилось. Даже ежедневное выполнение двух норм выработки

бригада записывала на Кляпа. Мол, так работает ззк, чтобы выйти на волю по половинке срока.

Зная много о других, он никогда ничего не рассказывал о себе. Это никого не удивляло, многие фартовые переживали про- палы в одиночку. А то, что Владислав был вором, подтверждала статья, по которой он загремел в зону.

Вором он стал из-за неприятия плюшево-мещанского благополучия родителей и тяги к риску, к возможности возвыситься над другими, чтобы повелевать не только судьбами, но и жизнями.

Поначалу все было безобидно. Выпивки в ресторанах. Потом — девочки. Эти — из низов. Одна, малолетка, забеременела. Кто мог уверенно сказать — от кого из компании таких же, как Нладик, лоботрясов? Мать девицы судом стала грозить именно Владику. Ведь он из зажиточных: потребовала денег на запрещенный в те времена аборт. Для медиков. Много. Больше, чем парень мог дать.

Просить деньги у родителей? Но как объяснить зачем? А рассказать начистоту — начнутся охи, нравоучения… Посоветовавшись с собутыльниками, которых не раз угощал коньяком, решил раздобыть деньги сам. И — вместе ограбили еврея. Тот ростовщичеством промышлял.

Взяли рос, но столько, сколько требовалось. А едва отдал деньги, чтобы замазать общий грех, милиция накрыла.

Как потом Владислав сказал, не было опыта: оставили ро- гтшцпка живым, пожалели. А тому денег жаль стало.

На этот раз не откупились. Не захотел ростовщик простить. Мтп» с отцом едва живы остались после суда.

… Через три года вернулся домой. И уже на третий день, поздним вечером, направляясь к подружке, столкнулся возле старой ратуши с ростовщиком нос к носу. Тот узнал, хотел сбежать, но… Владислав был молод и силен. Затащил в подворотню. Одно усилие — и что-то хрустнуло в горле старика.

Забрав деньги, а их немало наскреб по карманам ростовщика, продолжил путь. В груди все пело: отомстил…

А па утро арестовали его. Едва к своему дому подошел. Выдали отпечатки пальцев на портмоне бедолаги-еврея. За умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах — так была квалифицирована месть вчерашнего зэка — просил прокурор в обвинительной речи высшую меру наказания. Но маститый адвокат, Кляп всегда помнил его фамилию — Левин, убедил суд дать возможность убийце искупить вину тяжким многолетним принудительным трудом.

Па этот раз не обратили внимания на мольбы матери и отбы- H.Iи, срок отправили не в Одессу, как в первый раз, а в Сибирь.

Владислав не унывал. Ведь и там живут люди. А значит, он не пропадет. И не пропал.

К зэку с пятнадцатилетним сроком, да еще с такой статьей, отнеслись по-разному. Начальство — строго, зэки — с уважением и едва скрываемым страхом. А что если он к тому же и малахольный? Кинется среди ночи, коль что не по нему, — и поминай как звали. Ему, видать, терять нечего. Вон какой молодой, а уже — душегуб. Бог даст, минует нас чаша сия…

Но Владислав оказался свойским парнем. Уже через месяц в бараке признали его. Особо — душегубы. Как родного опекали. Видно, жалели молодость.

Вскоре он научился понемногу чифирить и в балдежах с душегубами, которые под кайфом были особо откровенными, многому от них научился, многое перенял.

Ни с кем не делился мечтой своей о побеге из лагеря. И удивлялись зэки, когда Владислав сам попросился на самую тяжелую работу — на дальний участок в тайге на лесоповал. Начальство, убедившись в спокойном нраве новичка, не возражало. Однажды, когда началась пурга и зэки сбились в кучу, а видимость стала почти нулевой, кинулся Владислав к прикуривавшему конвоиру, прижал к ели, ударил по гортани, не дав крикнуть, сунул в рот рукавицу-кляп и убежал в глушь. Вслед стреляли, но пурга укрыла от прицельного огня.

Его поймали через неделю. Собаки нашли. Одну успел задушить. Но две другие одолели ослабевшего от голода зэка. А подоспевшая охрана заковала в «браслеты».

Вернулся Владислав в прежнюю зону. Кинули в шизо нд полгода. Срок, конечно, добавили. Молоденький конвойный жив остался. Иначе снова над беглецом повисла бы «вышка».

Душегубы потом просветили, что из этой зоны надо убегать кучей. Кому-то и пофартит. Так, мол, уже бывало.

Но лагерное начальство уже не спускало глаз с Владислава, успевшего получить кличку Кляп. Помнила зона о кляпе, который не убил солдата и сохранил жизнь зэку.

И все же через две зимы ушел на пенсию старый начальник лагеря, а новый, увидев Владислава на пилораме, возмутился: мол, тут место пожилым. Почему с эдакой мордой не на повале?

Кляпу только этого и хотелось. Через месяц, сговорившись с фартовыми, повалил спиленное дерево так, что оно придавило зазевавшегося охранника. Второго, кинувшегося вызволять товарища из-под ствола, придавили зэки. Закидав умирающих еловыми лапами, ринулись в тайгу. Лес здесь валили выборочно, иа разных делянках, и беглецов хватились не сразу. И все же погоня не промедлила, но поймала охрана лишь стариков, тех, кто из сил выбившись не мог идти дальше. Они и держали ответ за убийство двух солдат роты охраны. Своими жизнями, взяв нею вину на себя, заплатили.

Кляп хорошо помнит то пасмурно-комариное утро в тайге, когда, заслышав далекий собачий брех, разбудил троих кеп- тов — молодых, сильных. И, велев не шуметь, чтоб не разбудить остальных, свалившихся от усталости, увел их за собой через болото. Помнилось Кляпу, как хорошо держат след натасканные овчарки.

Проснувшиеся сразу все поняли. И не удивились. Сами учили правилу: выживает сильнейший. Вот и сами наживкой стали. Впрочем, и сами не раз выживали за чей-то счет. Да вот с годами за то расплата пришла. Хотя чему удивляться? В этой жизни за все платить надо. И за чью-то отнятую жизнь, и за миг свободы — собственной головой.

— Хотелось в стари побыть хоть немного на воле. И помереть свободным. Хотя бы и от пули. А свобода — как призрак, была — и нет ее… Как эхо в тайге, бродит меж деревьев, а к хозяину не вертается, — сказал потом самый старый беглец начальнику лагеря перед строем зэков, когда увозили его с остальными и тюрьму, где ждала их камера для смертников.

Па остальных сбежавших был объявлен розыск. А приговоренные к расстрелу беглецы и перед смертью желали сбежавшим не словиться, не попасть в руки мусоров. До последнего смсртлого часа — жить на свободе в свое удовольствие. Когда-то и им желали такое же уходящие. Не было обид… Ведь должен же кто-то загородить собою молодых. Не беда, что не совсем по собственной воле приходилось идти на это. Да и жалеть тут не о чем. Все равно в зоне померли бы. Кто ж такой срок в старости осилит? А и жить — уже невмоготу. Может, оно и лучше, считали, что вот так быстрее все кончится.

Несколько лет мытарств по городам, знакомства с «малинами» Приморья прибавили опыта. Кляп боялся подолгу задерживаться на одном месте, а потому никогда и нигде не был дольше нескольких дней. Это спасло его от многих неприятностей.

Но все же произошла и с ним роковая случайность.

Приглянулась баба — продавец из ювелирного. Хотел у нее нынсдать полезное для себя. Ну и слово за слово. Познакомились. Встретились у нее дома. Выпили. В постели кто о советах старых кентов помнит! Задержался. А раненько, чуть светать стало — милиция.

Лишь потом узнал, что на этой бабе не один фартовый попался. За нею, одиночкой, милиция по следу ходила всегда. Вот и на этот раз… Из постели, тепленького — в камеру. Отмежевался Кляп от соучастия в убийстве при побеге. Сослался па эксцесс исполнителя: мол, если б не ушел в побег с другими с таежной деляны, то и его могли те, матерые зэки, пришить. Это совпадало с показаниями стариков и дело об убийстве в отношении Кляпа было прекращено за недоказанностью. Добавили срок лишь за побег и определили тюремный режим. Отправили на Сахалин. В ту тюрьму, где, как говорили зэки, сама Сонька — Золотая ручка срок тянула. А уж она была фартовая — до костей!

— Даже ей не удалось отсюда убежать, — подтвердил, не без умысла, слова зэков начальник тюрьмы и, наблюдая, как в очередной раз Кляп «играет на пианино», продолжил «контакт с контингентом», пытаясь выведать, что у Кляпа на уме: — Так что довольствуйся тем, что находишься в историческом месте, в криминологическом музее, можно сказать. Отсюда, если кто попал, уже не просочится. Даже клоп не уползет по собственному желанию. А лишь с моего разрешения.

Кляп согласно кивнул. А сам внимательно разглядывал через плечо начальника колючие, оштукатуренные «в пупырышку» стены, зарешеченное и заваренное снаружи листом стали окно, какое зэки прозвали «волчьей пастью»— свет через него не пробивался, кованую дверь с «кормушкой»— амбразурой. Сейчас она была закрыта снаружи стальной дверцей и не скоро еще пропустит сквозь себя миску баланды.

— Кормежка у нас особо калорийная: с голоду не помрешь, а и бегать разучишься, — перехватил начальник взгляд Кляпа и добавил строго: —Ты мне не шали тут. Не бейся головой в дверь. А то некоторые симулянты так фельдшера вызвать пытаются. Так вот он — в отпуске. Длительном. Так что лечить тебя будет дежурный, если понадобится. А у него средство одно, зато безотказное. С первого раза всем помогает. Понял? Чего на углы так смотришь? Все бесполезно. Ты — в мешке. Отсюда выходят либо по звонку, либо — вперед ногами. Сиди тихо…

Чтоб не сошел с ума от тоски и одиночества, посадили к Владиславу матерого ворюгу из Одессы. Тот, как сказал начальник тюрьмы, прошел и Крым, и медные трубы, и даже у черта в зубах побывал. Вот и будут — два сапога пара…

Оно и верно. От его историй вставали волосы дыбом даже на коленях. И в кошмарных снах виделось Кляпу несуразное. Вроде кто-то, худой и согбенный, вливает ему в горло воду из ведра. Нажимая ладонью на вздувшийся живот, командует невидимым: «Шевелитесь, паскуды! Еще с пяток ведер и распустит кишки фрайерок. Ни один лягавый не усомнится, что откинул концы сам…»

— Не хочу! — кричал Кляп во сне. А проснувшись, увидел соседа, согнувшегося над ним коромыслом, с кружкой воды в руках:

— Попей, кишки распустит, страх пройдет, — уговаривал фартового.

Владислава трясло от этой услуги.

Новый сосед и научил разбираться в мануфактуре, «рыжухе», камешках. За два года он многое из своего багажа передал Кляпу, немало и отнял.

Не отделался к тому времени Владислав от впечатлительности. Может, это и сказалось. На третьем году отсидки свалил Кляпа жестокий приступ сахарного диабета.

Никто уже не верил в то, что поднимется он на ноги.

Желтый, осунувшийся, Кляп все же встал, держась за стены. Но и свалился тут же.

— Хана мужику пришла. Списать надо, — сказал тюремный фельдшер. И начальник, увидев, что сделала болезнь с человеком, молча согласился.

На поселении определили Владислава в Александровске, под строгое наблюдение милиции. Работать отправили в типографию, где, помимо всего, стал он и шофером.

Не замечая за ним ничего подозрительного, ослабила надзор милиция. Да и кому нужен этот дохляк, канающий на уколах? К тому же с Сахалина, как ни старайся, не убежишь — остров. Эго знали все зэки.

Знали… Но свобода всегда манит из клетки. А потому, забыв об опасностях и множестве неодолимых преград, рвались к ней ежи: авось кому-то улыбнется судьба. Ведь фортуна не всегда забывала фартовых.

Свобода… К ней стремились те, кто попадал в неволю впервые, и те, кто доживал в ней последние дни.

Пообещай свободу — и любой зэк без колебаний отдаст пол- жи: иш, чтоб никогда не знать неволи, быть свободным, как мечта, как ветер.

Свобода… Это и есть жизнь. Пусть больная и голодная, без семьи и крова, но зато ничьи руки не шмонают одежду, не лент и дырявые карманы и душу любопытными нахальными паль- нами. Л на ночь тебя не будут запирать в бараке, как зверя г. клетке.

Владислав уже здесь, в Александровске, скентовался с че- н. фьмн отпетыми урками. Им нужен был главарь.

Они, как и Кляп, имели за плечами немалые сроки, не одну судимость. На поселение попали — кто с открытой формой туберкулеза, кто — с прободением язвы… Их и списали вместе с Кляпом вчистую с медицинским заключением: дальнейшее отбытие наказания опасно для жизни. Вскоре вышел на волю и сосед Кляпа по камере. Его в «малину» взяли без оговорок и сомнений.

А вскоре малочисленная «малина» поехала на свои первые гастроли.

В Южно-Сахалинске, немного оглядевшись, наметили тряхнуть корейский квартал. Его жители, сплошь и рядом, имели за городом в сопках огороды, где выращивали на продажу, по баснословным ценам, огурцы и помидоры.

Деньги они не клали на сберкнижки, предпочитали хранить у себя в доме. А домами им служили круглые фанзы. Ветхие эти строения одно от другого держались на почтительном расстоянии, словно кенты в зоне. Хоть и похожи чем-то, но и жизнь, и общак у каждого свой. И за него, не глядя на схожесть, глотку могли друг другу, не дрогнув, порвать.

Первой была выбрана самая отдаленная фанза. В ней, как и полагалось, жила многочисленная семья. Стариков и детей — не счесть. Все они, с рассвета до зари, пропадали на огородах. Домой возвращались затемно. В фанзе на это время оставалась старуха. Она копалась на грядках возле фанзы и никого вокруг не замечала.

Кляп, а за ним и другие, тихо, стараясь не привлечь к себе внимания многочисленной собачьей своры, подкрались к фанзе.

Фортуна словно улыбалась фартовым. Дверь фанзы открылась от порыва ветра. Теперь в нее лишь стоило шмыгнуть.

Далеко унеслась собачья свора. Лишь старая бабка, напевая потихоньку корейскую песню, полола грядку лука.

На шухере, за дверью, решено было оставить бывшего соседа Кляпа по тюремной камере.

Все шло, как по маслу. Кучу денег нашли фартовые под циновками. Купюры были связаны в пачки по пять тысяч. Сколько их набили за пазухи — не считали. Но… Послышался условный стук. Кент на стреме предупреждал: кто-то идет в фанзу.

Кляп, не мешкая, скользнул в окно, потом — через забор и оказался на тихой улочке, где в такое время хоть нагишом иди, даже обругать будет некому. За ним — кенты. И лишь тот — на шухере — не успел. Старуха кинулась к нему, закричала на весь квартал:

— Карапчи!

Это означало — вор. И, словно по сигналу, со всех ног к фанзе кинулись собаки.

Но старуха, опередив, разодрала ногтями физиономию вора от лба до подбородка. Тот, поначалу замешкавшись, увидел собак, сгреб старуху и захлопнул дверь фанзы.

Оттуда он выскочил через минуту через все то же окно. Собаки бесновались у двери. И не успели нагнать фартового.

Прикрывая окровавленное лицо, вор догнал кентов у железнодорожного полотна. Вскоре все они вскочили в товарный поезд, проходивший мимо, и поехали неизвестно куда, подальше от опасности.

«Малина» знала, что разыскивать их станут только ночью. Когда семьи вернутся с огородов.

— Пришил бабку? — спросил Кляп у кеита. Тот, чертыхаясь, сплевывая угольную пыль, ответил зло:

— А как по-твоему? Известное дело, ожмурил стерву. У нее там сундук стоял. Сунул башкой в него и крышку закрыл. Надавил лишь. Чтоб не трепыхалась старая.

— Следов не оставил нигде?

— Не-ет! Я — через платок крышку открывал. А закрыл не руками, задницей. С нее отпечатков не берут.

А поезд мчался на север. Оставляя позади себя черный шлейф дыма. С ним, заметая свой след, уезжала банда.

Сколько поездов сменила она, сколько миновала городов. Никто не вспоминал о сне, еде. Хотелось уехать скорее подальше от места, где убийц старухи будет искать не только милиция, семья, но и весь корейский квартал города.

Сколько блатных проклянут заезжую «малину» за беспредел! Сколько недавних зэков, безвинных, тряхнет милиция. Сколько главарей, стиснув кулаки, пожелают вслед:

— Чтоб век свободы не видать!

По и это, н клятва корейцев убить вора, не пугало «малину», начавшую свою беспутную жизнь.

Конечно, беглецы знали, что преступили закон не только общечеловеческий, но и закон фартовых, общий для всех воров. Залезли на чужую территорию, какая несомненно, была сферой деятельности другой, местной «малины». И, прохозяйничав без спросу и ведома, не поделилась даже барышом, что было обязательным в таких случаях. И заменяло порой извинения.

Ведь за старуху милиция кого-то заметет. Прокуратура не смирится с «висячкой». А значит, кто-то из фартовых может, не исключено, пойти невинно отбывать срок. Ему кто-то должен посылать жратву в зону, оплатить урон. А если кто-то пойдет под «вышку» и «малина» лишится кеита? Они ведь нынче не валяются по дороге. Их пока натаскаешь, не один год пройдет.

Все это понимал Кляп. Но уже стал действовать по принципу: чем хуже, тем лучше. Чем больше все замараны, тем больше уверенности, что никто из кентов не перекинется в другую «малину»: там не простят беспредела.

Но ворам Южно-Сахалинска, а они себе знали цену, было не до извращенной логики Кляпа. Нужно найти гастролеров и свести с ними свой счет. Особо в этом нуждался главарь. Ведь гастролеры с ним не посчитались. Залезли в его общак, его карман. Подставили его кентов под удары милиции. Унизили его в глазах всех фартовых. А за такой конфуз фартовые скинут с главарей, предпочтут другого. Кто же с таким стерпится? Да и куда деваться тогда? Его после изгнания ни одна уважающая себя банда не примет. Кому нужны прежние удачи? Вчерашний хмель проходит быстро. А общак каждый день пополняться должен. По нем судят о главаре. А еще по тому, сколько удач на счету главаря сегодня. О прошлом вспоминают по пьянке, в дело берут лишь трезвых…

Это хорошо обдумал и главарь большой «малины» города. Он прослышал и подробно разузнал все, что было связано с убийством старухи-кореянки.

Залезть в фанзу по светлу — такое не было принято у городских воров. Но не это, не дерзость, а жестокость убийства удивила главаря.

В местной «малине» были два молодых корейца. В дело их не брали, но наводчики из них получились отменные. Они-то и рассказали все. До мелких подробностей, от каких озноб по телу прошел и у видавших виды фартовых.

— …сунули ее головой в сундук. Придавили крышку так, что у бабки даже позвоночный столб сломался. Глаза вывалились и вся кровь — в сундук, — рассказывали наводчики.

Нет, никого не замела милиция по этому делу. Прокуратура, проведя следствие, сделала анализ крови предполагаемого убийцы. Сделали соскоб с нескольких капель на полу, сундуке. У старухи была первая группа. У второго — редкая — четвертая группа крови. Никто из местных фартовых, из способных на убийство и известных следствию, не имели этой группы крови. Она всегда была уникальной.

Но следствие шло. Разрабатывались версии. Велись поиски.

На расследование столь дерзкого убийства были привлечены опытные криминалисты, следователи.

Но никто из них не знал, что на поиск гастролеров решились сами фартовые.

Найти душегуба. Судить его своим судом, по своим законам. Отбить желание заезжим лезть в чужой общак и наводить тень на местную малину.

Для поисков чужих «малина» ничего не пожалела. «Поймать, доставить на сход, учинить разборку по всем правилам», — так и сказал главарь южно-сахалинских фартовых.

По ночам воры прошныряли весь город, каждый удаленный от взгляда дом и куст. Наведались во все притоны и питейные. Обшарили железнодорожный вокзал вдоль и поперек. Но никого подозрительного не нашли. Да и убийств в городе уже не случалось. А значит, уехали…

Куда ж могут податься? Ведь недавние. Значит, жадные. Эти одним делом не успокоятся. Не уедут с Сахалина. Выходит— подадутся туда, где и отдаленность, и денег немало в обороте. «Следовательно, надо в Оху, к Привидению», — окончательно решили воры и, недолго думая, двинулись в путь.

Кляп со своими кентами в это время успел напасть на кассира нефтеразведки на Тунгоре и, ничего не подозревая, осел в Охе уже в третий раз. С Привидением он не был знаком. Да и к чему платить барыш тому, кто не был в деле? Самим бы теперь общак сколотить побольше. Мало ли что ожидает каждого из кеитов завтра. Не мог он знать и того, что ждет его самого.