Прочитайте онлайн Фартовые | Глава шестая ЧУВИХИ СЕЗОНКИ

Читать книгу Фартовые
2916+2141
  • Автор:

Глава шестая ЧУВИХИ СЕЗОНКИ

За пьяными кутежами и песнями не разглядели фартовые из «малины» Дамочки резких перемен в главаре. Ведь пил он так же много, как и прежде, раскорячась, притопывая, пел знакомые песни:

Когда меня мать рожала,

вся милиция дрожала.

Прокурор ворчал сердито:

«Родила опять бандита…»

Будто никуда и никто не забирал отсюда Дамочку. Словно проснулись кенты после тяжелого похмелья, а он, главарь, тут как тут.

Как без него жили? Перебивались щипачеством, карманничали. Жили день ко дню скудно, голодно.

Но теперь все это далеко. Колька не даст пропасть. Он главарь. Ему и фарт в руки.

И Дамочка пьет. Не до потери пульса, конечно. И все ж заедает яблоко маринованной селедкой, подталкивая ту куском колбасы. Такой жратвы в зоне все пять лет не видел.

Курица? Давай сюда! Пихает в рот вместе с костями. Ничего, переварится, пока соседка хватится пропажи.

Помутневшими глазами оглядывал кентов:

«Похудели. Двоих не застал… Померли. Один сгорел от денатурата — пережрал, видать. Второй, видно с голодухи, домушничать решился. Его хозяин квартиры с пятого этажа выкинул. Вот, гад, нашел чем швыряться! Да и девахи будто выцвели. Подурнели. Нет в них прежнего огонька. Раньше розами цвели, теперь — как мыльная крапива. И спереди, и сзади — сплошные морщины. Такую поставь средь дня поперек пути, прохожие и без помощи кентов кошельки ронять будут со страху. Нет, с такими общак не сколотишь. Нужны новые, молодые, красивые. На каких мужикам денег не станет жаль. Вот на этом и жить можно», — решил Дамочка.

Погудев с неделю, резко оборвал радостную попойку. И не дав опохмелиться кентам, спросил зло:

— Все с меня тянете, прорвы! А сами уж вовсе разучились добывать куш? Мои карманы не бездонные. Не научили меня в зоне червонцы в них выращивать! Погуляли — и крышка!

Кенты плохо соображали. Но поняли — кроме огуречного рассола, голову лечить будет нечем.

К вечеру полуживых, трясущихся собрал у себя:

— Девахи нам нужны! Понятно. Чтоб с форсом. Закадрить нужно поросль. Немедля. И за блуд их самим с клиентов деньгу драть. Так и безопасней для всех. И куш всегда в кармане.

— Да много ль с блядей навару будет? — подал голос старый седой кент.

— Больше чем с тебя! — огрызнулся Дамочка.

— А нонешних куда денем?

— Выгоним! Куда ж их? На них и гроша не заработаем.

— Как же сучек заманивать станем? Они ж на таких, как я, не клюнут, — беспокоился старик.

— Не мы им нужны, лишай, купюры… На это — найдем! Надо только оглядеться, чтоб не влипнуть на малолетках, — поучал Дамочка.

— Да от заразных подальше, — поддержал посеревший от вчерашнего угара кент.

— Ну да, тебе еще и гарантию дай. Хорош будешь и без нее. Не для своей потехи возьмем. И к ним — чтоб никто из вас не приставал! Понятно? — повысил голос Дамочка.

— Ты их сперва найди, приведи, потом и указывай, — не выдержал старик.

— А что, я должен за всех думать и делать? А вы только водку жрать? — рассвирепел Колька.

— Ну чего орешь? Сам посмотри на нас, какая девка, пусть она и блядь, пойдет к нам? Разве такая, как наши?

— Искать надо! Сами не придут. А потому — думайте! Сгиньте с глаз…

Немного времени прошло с того дня, и в Дамочкиной «малине» появились три девицы. Кудлатые, ярко накрашенные, в коротких узких юбчонках, они сверкали жирными ляжками и обнаженными бюстами, вызывая прилив негодования у прежних постаревших кентух и местной, бабьей половины Сезонки.

Зато мужики, глядя им вслед, долго стояли, разинув рот, не чуя града тумаков от жен.

— Ох и девки! Бедра так и вертятся. А грудь — как подушка! Вот бы такую на ночь сфаловать!

— Гони монету и сделаем, — подходил к распустившему слюни мужику Дамочка.

Тот спрашивал шепотом цену. Шелестел дрожащими руками по карманам. Заплатив, нырял в указанную камору. А через час выходил оттуда счастливый.

Девки называли клиентов чуваками, а себя — чувихами. И вскоре по Охе не было слова оскорбительнее и чернее, чем это. Мало-мальски уважающая себя девчонка могла съездить по физиономии любому, кто посмел бы при ней вслух сказать это слово.

Чувиха… Слово стало вроде пароля. Смолчала — смело веди на Сезонку, в ближайшие кусты или в подворотню.

И хоть немного было таких в Охе, все ж каждую неделю число их на Сезонке увеличивалось.

Теперь уж не затаскивал Дамочка прохожих за угол. Мужики, вечерами прячась от знакомых и жен под покров темноты, задами, закоулками пробирались на Сезонку.

Чувихи не брезговали никем. Дряхлый старик или зеленый юнец — какая разница. Свое платит — отменный чувак!

Да и попробуй не заплати. О таком подумать было страшно. Не просто опозорят жуткой бранью на всю Сезонку, вывернут наружу каждый скрытый дефект и недостаток, но побьют, порвут одежду в клочья.

На халяву сюда приходить — означало потерять репутацию навсегда.

Чуваков ловили чувихи в ресторанах, в горсаду, на танцах. Даже на улице. Иные, не утруждая клиентов, отдавались в горсаду, пряча левый приработок в потайные карманы. Но… от

Дамочки не спрячешь. Он выворачивал наизнанку белье всех девок. И отыскав заначку, бил по щекам виноватую. Но не до синяков. Чтоб товарный вид не теряла.

Чувихи оказались для фартовых золотым дном. Их кормили и одевали без отказа. Но держали в строгости. Ведь они уже не принадлежали сами себе, а стали собственностью Дамочки и «малины». Хотя никто из них не прикасался, ни разу не переспал ни с одной из чувих.

Дамочка стал сутенером не случайно. В этом бизнесе у него не было конкурентов. Мелкие притоны — не в счет. Он поставил дело на широкую ногу. И даже милиция не знала теперь, как подступиться к нему. Все чувихи были совершеннолетними. Все где-то работали и зарплату получали. А свободным их временем никто не имел права распоряжаться.

Девах своих Колька пристраивал к делу не без умысла.

Официантками в ресторане, кассирами и контролерами в горсаду и кинотеатре — где публика постоянно крутилась.

Даже в дом культуры одну устроил — гардеробщицей. Поразмыслив, разрешил в пивбаре устроиться рыжей мясистой девахе. Еще одну — в ларек, который все охинцы назвали «Доброе утро», потому что все алкаши сбегались туда к семи утра на опохмелку. Вино и водку здесь продавали па разлив.

Заходила во все эти злачные места и приличная публика.

Выпив свои сто грамм, мужики начинали заводить разговор о жизни, заботах, семейных неурядицах, кляли начальство по работе.

После повторной дозы начинали шептаться о похождениях и приключениях соседей, знакомых, сослуживцев.

С третьей порции, осмелев, перебивая друг друга, рассказывали о своих любовницах. А дальше начинали осыпать любезностями деваху с Сезонки — продавщицу спиртного. И, добавив еще по сто грамм, уже клялись чувихе в любви…

Просыпаясь утром на Сезонке, стремглав бежали домой. Их место занимали другие, такие же, как и эти.

Сезонка постепенно обрастала постоянной клиентурой, связями. Побывавший здесь мог рассчитывать, что его посещение останется в тайне для всех.

Зато и не забирали чувих в горотдел милиции. Чуть кто-то напишет заявление властям, чтобы очистили Сезонку от подонков, следом раздавался звонок, требующий не начинать преследований.

Добро за добро… Тут уж ничего не могли поделать охинцы.

Но с недавнего времени что-то изменилось в жизни этого района. Здесь появились люди, никогда ранее не проживавшие в Охе.

Они присматривались к жителям. Внимательно слушали их разговоры, заглядывали во все дворы и подъезды днем и ночью.

Они нигде не работали, хотя одеты были со вкусом, никто из них не воровал. У этих людей водились неплохие деньги. Никто из них не ел в столовой. Харчились лишь в ресторане. И всегда — с чувихами с Сезонки. Их они кормили и поили так, как никто из охинцев этого не делал. Открыто лапали девок на глазах посетителей. Не стыдились связи с чувихами. И особо обожали одну, по кличке Фея.

Рослая, худенькая, с толстой пепельно-серой косой, серыми огромными глазами, эта девка была и впрямь непохожа на остальных чувих. Она не красилась, не носила коротких юбок. Ее робкая улыбка обвораживала и притягивала клиентов, словно магнитом.

Фея была известна всем, как одна из самых дорогих девиц Сезонки. Теперь без нее не обходился ни один вечер в ресторане.

Немало могла бы рассказать она о тех, кто приехал в Оху из Южно-Сахалинска. Нет, не охинцы их интересовали, а банда Кляпа.

Они теперь искали ее повсюду, особо — на оживленных, бойких местах. Но старались ничем не выдать себя. Соблюдали воровские законы поведения на чужой территории. А потому и за оказываемое им гостеприимство платили щедро.

Никогда так лихо, с шиком не одаривали чувих клиенты, как эти приезжие. Девки млели от радости. Уж эти фартовые умели быть рыцарями.

Потребовали от Дамочки, чтоб не забирал у девок их подарков. А платили за ночь, не требуя сдачи, как местные.

Вот так-то вечерами сдружились фартовые Южно-Сахалинска с ворами Охи. Поделились, зачем приехали. Выплеснули всю боль на заезжую «малину».

Охинские ворюги тоже не молчали. Рассказали о своих горестях и провалах, связанных с Кляпом.

На встречу с приезжими однажды, поздно ночью, решился сам Привидение. Захотелось ему встретиться с глазу на глаз с теми, чьи планы совпадали с его — личными…

Щедро заплатив поварам и официанткам, обе «малины» остались в ресторане после его закрытия. Швейцары повесили на двери снаружи табличку «спецобслуживание». И распивая подаренный коньяк, прислушивались к лихим и надрывным блатным мотивчикам, которые не без мастерства наяривал местный джазовый квинтет. Обслуга в ресторане — только избранные. Тех, кого подозревали в сотрудничестве с милицией, загодя отправили по домам, и веселье вскоре стало общим. И только в нише, за столиком на двоих, царил мрачок.

— Не только вас, а и нас всех этот Кляп лажает. Мусора покоя не дают никому. Вот я и решил накрыть паскуду вместе с его хеврой. Передавлю всех до одного своими руками. Кто не в законе — тот не может называть себя честным вором. А коли вор — выполняй закон. Иначе — не жить, — серел Привидение, тяжело роняя слова.

— А меня кенты признавать уже не хотят из-за Кляпа. Грызутся со мной. Куш не отдают, как прежде. Да и чего там, грозятся сходкой. Чтобы из паханов вывести. И это меня! Я в трех зонах срок тянул! Не могу я, не пришив ту паскуду, возвращаться отсюда. Либо он, либо — я! Вместе нам не жить на острове, — жаловался главарь из Южно-Сахалинска.

— Я уже на все пошел. Все козыри в ход пустил. Но… Недавно осечка вышла. Кенты перегрызлись меж собой из-за Кляпа. И одного… пришили. Он бы мне помог… Вместо живца…

— А если на него девок выпустить? Дамочкиных? Ну, хотя бы вон ту, русалку с косой! Глянь-ка на нее! Ничего баба! Как ты? Смак, а?

Привидение повернул голову и увидел Фею.

— Ничего, — ответил неопределенно. И уже не слушая фартового, не сводил глаз с чувихи.

А тут кому-то стукнуло в голову, бросив оркестру стольник, заказать не свою, воровскую, а такую нежную, добрую песню о матери.

«Ты жива еще, моя старушка?» — пел худой мальчишка из оркестра проникновенный есенинский текст.

Фартовые как-то сразу притихли. Оборвались разговоры. Руки опустили бокалы. Тихо легли вилки на скатерти.

Моя старушка… Каждый вспомнил свою, единственную, которая всегда жила в памяти светлой радостью, детством, смехом, свободой.

«Будто кто-то мне в кабацкой драке

Саданул под сердце финский нож…»

Ходил кадык над белым воротником рубашки певца…

Привидение? Нет, это Андрей сидит теперь у стола, большой и растерянный, с измученной душой и изувеченной судьбой.

Мать мечтала о солнечной судьбе сына. А в ней — одни грозы да вьюги. Сколько раз финский нож мог оборвать жизнь ее мальчишки — неудавшегося художника. Он рисовал цветы для чужих… Видно, вместе с ними проглядел и отдал свое счастье и радость за кусок сала.

Мать… Она любила гладить голову, лицо сына. Вот и теперь, что-то ласковое, теплое прикасается к его голове.

Поздно, в них уж седина, что изморозь да пыль казенных дорог. Кто оплачет эту голову в смертный час? Ни жены, ни детей, ни жизни. А у фарта — дороги крученые. Куда выведут, того никто не знает, даже он, хотя и Привидение.

Моя старушка… Была она и у Шила. Была. Да в зале суда остановилось сердце, когда услышала то, в чем обвиняли ее мальчика. Слава Богу, что не довелось ей услышать приговор…

А уж молилась она за сына. Как любила его! Так уж никто его не любил и уж не полюбит теперь. Разве только смерть, сжалившейся матерью, заберет к себе навсегда, укроет землей, как платком, от кентов и мусоров, от лафы и лиха, тюрем и лагерей, от пересудов и чужих глаз. Мертвый, пусть и вор, тоже чьим-то мальчонкой был…

Трясутся мелкой дрожью руки Дамочки.

Мать… В зоне, там — в бараке он впервые позвал ее на помощь. Мертвую. Она не встала из могилы защитить. Может, потому, что не подошел к ней, умирающей?

«А если б твою мать изнасиловали? Как бы ты тому падле сделал? А? Зачем же сам паскудил девок? Теперь они чьи-то матери», — вспомнились слова зэков.

Главарь приезжей «малины» уставился в одну точку. И его произвела на свет женщина. И его звали именем человечьим. Ласковым. И его целовала мать. Когда это было? Сколько потом вьюг обожгло его лицо и губы: вымораживалась жизнь, а вот память о той, что жила в сердце далекой звездой, не остыла.

Мать… Почему этим людям и теперь, чем старше, тем чаще снятся во сне матери? Гонимым, проклинаемым, жалким и страшным — видится каждому своя.

Во сне, как в детстве, садятся рядом, гладят давно нелюбимых никем… Называют полузабытыми именами, мертвые — о чем-то просят, умоляют, зовут с собой.

Фартовые никогда не плачут. Фартовые не врут себе. Они стыдятся разговоров о женщинах. И никогда не говорят плохо о матерях… И хотя редко произносят вслух это слово, в горе это имя — первое из всех, словно само по себе слетает с губ, вырастает из сердца…

У Феи тоже была мать. Она покончила с собой. В этом был виноват отец. Тот умер недавно.

Мать… Зачем ушла? Почему так поторопилась, не вспомнила о дочке? На кого ее оставила одну? Разве стоило так торопиться?

Оркестранты, конечно, заметили резкую перемену в настроении посетителей. Заиграли «Чубчик».

Но нет, не скоро воры взялись за рюмки. Не вдруг разговорились снова.

Привидение поискал глазами Фею. Та теребила конец шали, смотрела на фартовых задумчивым, невидящим взглядом.

— Вот эту кралю надо Кляпу подпустить. На нее он клюнет. Говорят, бабник отменный, — бубнил фартовый из Южно-Сахалинска.

Привидение только теперь понял, что предложено. Задумался ненадолго. И ответил:

— Дамочку надо уломать. Это его краля. Но, видно, куш за нее сорвет немалый.

— А черт с ним. Что куш? Нам теперь не до того. Прогорим, если фрайера не ухлопаем. Зови сюда Дамочку. Может, столкуемся.

Колька видел, как смотрел Привидение на Фею. Заранее решил не продешевить. А потому удивился, что о чувихе заговорил приезжий главарь.

Привидение молчал. Ему, конечно же, приглянулась Фея. По ведь не за этим шел сюда. Убрать Кляпа — важнее. А уж потом… Хотя — будет ли это потом, кто ж может знать заведомо?

Дамочка торгуется за Фею до нота… Выколачивает из фартового нее возможное. Еще бы! Это не ночь переспать предстоит чувихе, а, считай, на дело пойти. Со своею отмычкой. А вдруг провал? Кто оплатит убыток?

Пет! Эту девку не трожьте! — внезапно для собеседников и для себя воспротивился Привидение, никогда не бравший в дело баб.

Да что ж дело верное. Чувиху сбережем. Клянусь! Но она ножиком орудует. Клевая баба! Сама лафа. Чего ты баламутишь, подумай. Другою — нет. На Кляпа выйдем, и все — больше Фея не нужна.

Другой ход есть, верней бабы, — подумав, сказал Привидение.

Но тут встрял Дамочка, испугавшийся не на шутку, что может упустить хороший куш.

— Чувиха эта надежней иного кента. В делах уже побывала. Ее учить не надо. С виду такая чистенькая. А изнутри — может, тому Кляпу еще далеко до нее. Хватка мертвая. Знает, как фартового облапошить. Это точно. В вашем деле лучше се не сыщете.

— Соображай, Дамочка, в нашем деле баба — провал, — подошел Шило.

— Смотря какая баба, — не соглашался Колька.

— Кенты! Мусора! Смываемся! — предупредил всех вор из приезжей «малины» и указал в окно.

— Давай все тихо, через служебный. А ты, Дамочка, оставайся с чувихами. Завтра встретимся. Оркестр — громче! — положил четвертную Привидение и скрылся в боковую дверь.

Следом за ним словно испарились другие воры.

Колька, прикрывая их уход, один старался за всех. Он горланил во всю глотку скрипучим, дрожащим голосом:

Разве тебе, дура, плохо было с нами,

или не хватало барахла?

Что тебя заставило связаться с лягашами?

И пойти работать в ВЧКа?…

Дамочка понял, что фартовые благополучно слиняли. Их уже не могли нагнать свистки, топот погони…

«А может, на хвост сели?»— подумал Колька и робко выставил в окно узконосую маленькую физиономию.

На улице было тихо. Лишь двое милиционеров, неспешно покуривая, изредка оглядывались на освещенные окна ресторана.

Дамочка узнал их. Постовые. Можно спокойно идти по домам.

…Что это? Настойчивый стук в дверь его комнаты, едва прилег.

— Откройте! Милиция! — послышалось вскоре.

Колька едва успел вскочить в брюки. В дверь уже не стучали, барабанили.

— Показывай, кто у тебя тут сегодня остановился? — заглядывали под стол и койку милиционеры.

Они обыскали все комнаты барака. Подняли чувих. Заглянули к ним в постели. Не найдя никого, отвели в сторонку Дамочку. Что-то коротко сказали, показали фото. Увидев его, Колька побледнел.

— Сбежал? И теперь в Охе?

Руки, ноги Дамочки одеревенели.

Услышав от милиции новость, уже не мог уснуть всю ночь. Ему слышался тихий стук в дверь, крадущиеся шаги. И голос:

— Помнишь обязаловку, падлюка?

Во сне иль бреду под утро почувствовал у груди холод филача. Вскочил в ужасе. Нет, просто вспотел…

— Как только появится здесь, тут же сообщи. Иначе — сам знаешь, — вспомнилось предупреждение сотрудника угрозыска. Тот всегда досаждал Дамочке и ненавидел Сезонку.

Колька поначалу глазам не поверил, увидев фото сбежавшего. Но знал, был уверен, что не ошибся. Бугор его барака… Он на воле. А значит, может прийти в любую минуту и потребовать должок. Весь. Сразу.

Колька свернулся на койке в маленький потный клубок.

«А может, не придет? Ну почему он сразу ко мне заявится? Да и побоится на глаза показаться. Потому как опасаться станет, что заложу его, — размышлял Дамочка. Он снова встал с постели. Бесцельно ходил по комнате. — Сюда он, конечно, неспроста заявился. Ко мне. Чтоб деньги и ксивы получить. Если я не верну? Да и нет у меня столько, что он сможет? Пришить? Но тогда совсем ничего не получит. А говорить обо мне кому станет? Да и что от этого толку? Чувихи, хоть что хочешь говори — не убегут от меня. Им свой навар нужен, а не то, кем я был в зоне.

— Маешься? А чего бы так? — раздалось внезапно за спиной.

Дамочка оглянулся. Он не слышал, как бесшумно открылась дверь, в нее, словно призрак, вошел бугор.

«Не может быть. Это кажется. Нервы сдали за ночь», — решил Колька и, сделав пару шагов, потянулся ощупать бугра. Привиделось, или явь?

— Ты чего? Рехнулся? Иль прикидываешься, что не узнал? — качнул брови бугор. И откинув руку Дамочки, цыкнул: — Не лапай, я не пидор!

Нет, это был не призрак. Это и впрямь бугор. А тот по-воровски заглянул во все углы:

— Забыл, как кентов встречать надо? Где жратва?

— Сейчас кликну своих, принесут, — засуетился Дамочка.

— Не надо! Давай что есть, — заподозрив подвох, прищурился бугор. И, когда на столе появились селедка, картошка, икр;! и мясо, сел, навалившись на стол локтями.

— Выпей вот, — робко выволок Дамочка из стола бутылку водки, прихваченную вчера из ресторана.

Колька боялся не дать выпивку. А и давал не без опаски. Что как спьяну бить начнет бугор, узнав, что денег нет у Дамочки…

Гость молча выпил стакан водки. Ему — Дамочке — не предложил. Ел торопливо, жадно.

— Давно здесь? — спросил Колька.

— Третий день.

— Как меня нашел?

— Сам говорил о своей Сезонке еще в зоне. Ну, а тут у мальчишки спросил. Он и показал.

Опережая вопрос о деньгах, сказал:

— Я знал, что ты в бегах. Вчера ночью тебя здесь мусора искали.

— Как пронюхали? — поперхнулся бугор.

— Мы ж с тобой из одной зоны. Вместе были. Понятно, что знакомы. До этого они быстро додумались. Весь этот барак на уши поставили. Все искали тебя.

— Что ж молчал? — оглянулся гость на дверь.

— Не поверилось!

— Л чтоб не казалось, гони долг, — потребовал бугор.

Колька сжался.

— Нету у меня теперь. Ничего нет, — ответил глухо.

— Что? — встал из-за стола беглец. Откинув ногой табуретку с дороги, остановился напротив:

— Смеешься?

— Нет…

Жесткая рука приподняла Кольку над полом:

— Подумай, что станет с тобой, если ты меня растравишь?

— Столько не собрал Хоть пришиби, — взмолился Дамочка.

— Давай что есть! — потребовал пришелец.

Дамочка отвернул матрац, зашелестел купюрами.

— А ты не отмеряй! Я и сам считать умею, — бугор откинул Дамочку от койки.

— Значит, половину наскреб все-таки. А когда остальное?

— Навару теперь нет. В дела не хожу.

— Ты мне темнуху не лепи. Иль скажешь что эти — на дороге нашел? — указал беглец на деньги. — Я ждать не стану. Неделя — и все! Не вернешь — твое дело-труба. На жалость не рассчитывай. За одну не расплатился. Не думай смыться. Я тебя найду. Но тогда ничему не обрадуешься.

Дамочка дрожал всей душой. Он боялся этого мужика не только в зоне, но и здесь, в своем доме. Он и сейчас не знал, что ждать от него.

— Ну что ж, требуй-требуй на свою голову. Коль меня «на понял» хочешь взять. Тряхнул, как липку. Гляди, чтоб не встало у тебя в горле комом то, что забрал, — уже замышлял Колька свою месть.

— Знай, я не один в бегах. Заложишь меня — сам жмуром станешь. Понял? — предупредил бугор Кольку.

«Ишь, гад, все предусмотрел», — ругал хозяин гостя распоследними словами.

— Да где ж мне их взять? — вырвалось у Дамочки отчаянное.

— Ты слезу не дави. Я не мама родная! Смотри. Неделя у тебя. Ни часом больше! — предупредил бугор и тихо исчез из дома.

Долг… Колька сидел оглушенный. Он остался без копейки денег. И самое страшное, что бугор забрал не его деньги, а весь общак «малины», заработок чувих. За такое, узнай фартовые, в клочья разнесут. Чувихи и тем более не пощадят. Как им скажешь, что общак у него отняли? А тут — еще столько же отдать. Да где их взять? Ведь дать хотел лишь свою часть из общака. А он, падла, все схватил. Сам вор, понимать бы должен. Да только кто захочет поверить должнику?

— Ох, горе-горе! «Малина» узнает — не простит. Бугру не верни — убьет. Даже смыться некуда. Хоть в бега — в тайгу от всех кентов. Но и там сыщут, гниды проклятые. За деньгу, всяк за свою, душу вынут, — пригорюнился Дамочка.

И вдруг едва шевелившаяся где-то в подсознании злая мыслишка заполнила всю голову. А что если испробовать? Никто и не узнает. Да и другого выхода нет… Дамочка решил дождаться вечера.

Когда затемно к Кольке на Сезонку пришли фартовые, он предупредил их, что милиция ищет сбежавшего из зоны зэка. Заходили, мол, и ко мне. Мы с ним в одном бараке… кентовались…

Никто, кроме подозрительного ко всем Привидения, не слушал Дамочку. Ну что путевого может сказать щипач? И только Привидение спросил через плечо:

— А ты кеита предупредил о мусорах?

— Сказал. Да только ему податься все равно покуда некуда. Да и терять-то что!

— Терять всем нам жалко одно — свободу! Пока на воле— жив, — сказал Привидение.

— Он у меня тут недолго был, — понял Дамочка, что слушают его уже внимательнее.

— А чего он не остался в Южном, зачем сюда прикатил? Ведь Вахрушев от Охи неблизко. Чего ему тут надо? Иль должен ты остался кенту? — спросил Привидение.

— Не ко мне, к Филину он приехал. С ним они кентовались давно. Да вот как узнал, что тот убит фартовыми, сказал, что изыщет за него со всех. И с тех, кто пришил, и с тех, кто не усмотрел, а значит, и подставил.

— Да это туфта! Филин сам по себе жил.

— Ан нет. Этот сказал, что у Филина с ним был один общак. Каким каждый пользовался на воле. А не стало Филина, исчез и общак. Он сказал, что имеет кой-кого на подозрении. Я и спросил, кого же? Ответил так: мол, либо сам пришью, либо «малины» узнают того, кто общак стянул.

Привидение, услышав это, встал.

— Где та падла, что мне грозит?

— Через неделю обещал наведаться.

— А почему опять к тебе?

— Сам не знаю. Сказал мне, чтоб я при всех фартовых передал то, что от него слышал. Я и сказал, — преданно смотрел Колька в глаза Привидению.

— Что ж так долго? — не понял главарь.

— Видать, должнику дал время на размышление.

Привидение — словно на горячих углях сидел. Пожалел, что

проговорился сгоряча. Да, по его слову был убит Филин. Бакланами— так презрительно называли воры хулиганье, что — как накипь на чистой воде — всплывало в партиях сезонных рабочих, приезжавших ежегодно в Оху на нефтяные промыслы. Много денег тогда заплатил Привидение, чтобы убрали с его дороги Филина, опасного конкурента в соперничестве за власть над ворами.

Даже Фея, вошедшая в комнату к фартовым, не отвлекла сразу Привидение от тяжелых раздумий, скомкавших его лоб в сплошные морщины. Вернулась на материк та свора хулиганов. Но, может, проболтался кто-нибудь из них и вот — пришел мститель? На побег пошел, чтоб с ним, с Привидением, разборку утворить…

Дамочка понял, что брехнув на пугу про общак Филина, попал в очко. Привидение, что было с ним крайне редко, проговорился сам. И Колька решил додавить его.

— Теперь неподходящее время нам с этим мокрушником связываться. Главное — Кляпа надо прикнокать. Тогда у всех навар жирней станет. Вот и пришлось мне, за должника этого, наш общак вложить. Но и он — лишь половина того, что было у Филина. Потому сам я нынче, и кенты, и бабы — без общака остались, — смотрел Дамочка на Привидение, а тот — на Фею.

Услышав последние слова, сказал небрежно:

— Верну тебе твое. А с тем фрайером сам рассчитаюсь до конца…

Кольке того и надо было. Он быстро повеселел. Пил в этот вечер так много, что даже «малина» удивлялась.

— С чего бы так?

Фея сидела на коленях у Привидения, гладила его лицо, прижималась щекой к его щеке.

— Закадрила ты меня! — ощеривал главарь желтые зубы. И, сдавливая чувишку в объятиях, пожалел: — Эх, попалась бы ты мне лет двадцать назад!

— Тогда меня и на свете не было.

— А жаль! Уж я б тебе показал, как может любить фартовый!

— Ну так покажи! — увела она его в соседнюю камору.

Вернувшись, Привидение сказал Дамочке:

— Твоему паршивому кенту остановиться негде, кроме как в подвале какого-то из домов на Фебралитке. Я его там накрою нынче же.

Дамочка, прикинув что-то свое, вобрал голову в плечи. А фартовые и не приметили этого. Когда за окном стихли голоса, они один за другим покинули Сезонку.

Утром Дамочка никак не мог оторвать голову от подушки. Болело в висках, затылке. Во рту все пересохло. Все тело, будто расчлененное на куски, не слушалось разума. Душу леденил безотчетный страх.

«Хоть бы какая лярва похмелила», — подумал Колька, стискивая ломящие виски кулаками. И туго вспоминал, осталось ли что-нибудь хмельное после вчерашней попойки.

Дамочка слез на пол. Ткнулся под койку, стол, за печку. Все пусто. Только в одной бутылке уцелело несколько глотков пива. Он выдул его залпом. Стал искать в тумбочке. И в это время в дверь с треском влетел фартовый.

Глянув на Кольку глазами-буравчиками, прятавшимися в самом затылке, сказал негромко, но жестко:

— Зовут тебя, паскуду.

— Зачем? — рухнул на задницу Дамочка, побелев, в пред» чувствии чего-то страшного, от ушей до пяток.

— Не тяни резину. Пошли.

Колька мелкой трусцой бежал следом за фартовым. Тот, как говорили, умел угадывать мысли на расстоянии. И едва Дамочка решил незаметно свернуть за дом, чтоб скрыться от кента, тот тут же схватил его костлявой рукой за шиворот. Толкнул вперед.

— Чего надо от меня? — дрогнул невольно голос Кольки.

— Не мне понадобился. Сходу. Твои кенты и наши ждут тебя.

Дамочка огляделся.

По улицам города шли люди. Куда-то торопились, перекидывались словами. Смеялись. Им не было никакого дела до того, что вот этот маленький трясущийся с похмелья мужичонка, быть может, видит их в последний раз.

Некому станет их пугать в ночи, вырывать сумочки и авоськи. Никто не облает их теперь забористым матом на Сезонке.

«Но ведь без этого жизнь города, как хлеб без соли, станет скучной и вялой», — думалось Дамочке. И жалел он себя изо всех сил, называя ласково: пыльной кровинкой города, полуночной звездочкой Сезонки…

— Пошел! — толкнул кент Дамочку в темный коридор. И тут Колька раздухарился:

— Э, ты! Шпана! Ты как смеешь со мною так обращаться? Я тебе не фрайер твоей «малины». Ты кто есть? Гнида недобитая!

— Заглохни! Тебе ль пасть открывать, пидор! — провожатый втолкнул Кольку в приземистый дом в глубине двора.

Там, в полутемной комнате, собрались фартовые обеих «малин».

— Вот, едва не смылся, — закрыл дверь кент, объявив всем о приходе Дамочки. Кольку протиснули к столу, на котором, о ужас, он вмиг приметил свою давнишнюю обязаловку, данную в зоне бугру.

Привидение заговорил глухо:

— Я не хозяин твоих кентов. Но из-за твоей туфты, что напорол вчера, убил честного вора. Того, кто тебе в зоне помогал. Шкуру твою спас. А ты, паскуда, его под перо толкнул.

— Он общак взял, — вставил Колька.

— Ни один общак не стоит жизни этого фартового. Я знал его… Вчера узнал, да поздно…

— Пусть мое бы взял. А то и кентов, и чувих обобрал до нитки.

— Это ваши счеты. Зачем меня в дело втянул, зачем стравил, зачем мухлевал? — встал Привидение.

— Он за смерть Филина грозился…

— Не п…! Он не сразу кончился. Успел мне все рассказать. Филина он не знал. Он к тебе пришел. И ты, лидер, руками моих кентов его пришил. А ведь это был мой старый кент. Знай я вчера, кто появился в Охе, сейчас в моей «малине» не было бы надежней Горелого. За него я тебе не спущу обиду. Дорого заплатишь, — сдвинул брови Привидение.

— Пусть он и старый кент, но на хрен лапу на общак наложил? Разве он его? Дамочка пусть и порол туфту, но не для себя! Чтоб наше вернуть. И чувишье! Тут-то чего не понять? Сами б мы, может, дольше искали этого Горелого, но нашли бы — не пожалели. Нечего старый долг силой брать. Да и долг ли? В зоне всякое бывает. Помог ты сегодня, завтра самого выручат. А наша помощь случается дороже денег. К тому ж мы с Дамочкой кентуемся давно, другого бугра нам не надо. Мы о том не просим. Сами, если чего, разберемся, — вступился за Кольку старый кент.

— Мы ж не духарились, когда вы нашего кента из ресторана за ногу выкинули. Он тоже был хорошим фартовым. Нам он и сегодня был бы нужен, — подал голос еще один из Дамочкиной «малины».

— За кента грозишься. А сам уже сколько дней Фею тискаешь, а и копейки ей не дал. Она — не кент, чувиха. Ей свое все

платят. А ты, попрекая Дамочку, свой грех помни. Не то чувихи тебе так должок припомнят — яйцами поплатишься. Мы с ними не балуемся дарма. А ты что, особый? Всех девок объездил без копейки! — визжал Дамочкин кент.

— Отдай общак!

— Ты нашего загробил, а теперь — своего. Вот и квиты. Никакого долга не признаем!

— Плати за чувих!

— Всяк на своем месте хозяин, нечего нам указывать и хозяина обсирать! — перебивая друг друга, хватались за финачи фартовые.

— Заткнитесь! Не на Сезонке базарите! Общак свой возьмите! Вот он! — отдал Привидение Дамочке деньги, завернутые в окровавленную рубаху Горелого. Колька стал их быстро пересчитывать.

Купюры, слипшиеся в крови, пахли потом, сыростью, тяжкой, последней болью.

— Ваш кент, которого мы выкинули, залез ко мне в карман. За то и поплатился, мелкий фрайер. Горелый был настоящим фартовым. И за него…

— Нам наш был нужен. Не было в деле удачливей его…

— О чем мы теперь спорим? Хвалим тех, кого не стало? Считаем неполученный иавар. Да, может, будет о том! Пусть всяк живет в своей «малине». А то что убрали чужака, так и верно. Плох Дамочка или хорош, не ему было судить. Нечего в чужую «малину» своим нахрапом лезть и нашим фартовым грозить пером. Своего выручили. Дамочка, какой бы он ни был — свой. Л тот — неведомо кто. Да и как можно поручиться за кента, которого знал когда-то. Да если впрямь, то и за себя не всяк и не всегда поручится, — оборвал гам фартовый из «малины» Привидения.

— Ну, падла, и тут из воды сухим его достали. Будто забыли, что хозяином фартовых не может быть пидор! — но сдержался Привидение.

— Так они все паскуды! — добавил кент из-за спин.

— Западло Сезонка!

— Пришить Дамочку!

— Я те, падла! — грохнул Колька кента Привидения подвернувшейся табуреткой. Тот свалился. Выпучив глаза от боли смотрел, как дерутся фартовые.

Кулаки, головы, ноги — все шло в ход. Кто-то впечатал локтем в стену Дамочкиного кента. Тот, с окровавленной мордой, грозился перерезать всех, кто задолжал чувихам.

Сам Колька, увидевший топор у печки, продирался к Привидению. Тот тем временем совал башкой в угол кого-то из во

ров Сезонки, оравшего, что шкуры не пожалеет, чтобы разделаться с Привидением.

Едва Дамочка занес топор над головою главаря, чей-то кулак сшиб его с ног, отправил под стол. Хрип, стоны, брань, удары, топот ног, грохот падающих, все смешалось в единый гул драки.

Финачи, выбитые из рук, тут же подхватывались другими руками, запах крови сводил с ума. И вдруг взревевший от боли вор вскочил на ноги. Обезумевший, хватил кулаком своего же кента. Тот, влипнув в дверь спиной, открыл ее нараспашку и, пролетев через коридор, с треском раскрыл входную дверь.

Яркий свет дня, внезапно ворвавшийся в комнату, ослепил и вмиг охладил фартовых.

Долго ли до беды? Стоит ли привлекать к себе внимание и рисковать… Да и было бы из-за чего.

— Кенты, смываемся! — крикнул Дамочка, заметив приостановившуюся милицейскую машину. Пока оттуда раздумывали, стоит ли им вмешаться, навести порядок, в доме не осталось никого. Задами, закоулками разбежались фартовые подальше от опасности. А вечером на Сезонку пришел фартовый от Привидения. Старательно умытый, с заклеенными ссадинами на физиономии, он принес Кольке мужичий должок «малины» чувихам.

Просил от фартовых разрешения навестить девок. Но Дамочка, оттопырив губу, ответил важно:

— Приезжая «малина» и платит лучше, и держится, как надо. Вот с нею теперь и заняты чувихи. Когда освободятся — никто не знает.

Фартовый, виновато переступая с ноги на ногу, ждал, когда Дамочка сменит гнев на милость. Но… не таков был Колька. Он не хотел вот так быстро простить обиду. Ведь высмеять пытался Привидение Дамочку, лишить «малины» хотел. И даже на общак позарился. Да кенты отстояли все и его, Кольку, тоже…

«Всяк в своей «малине» медведь и хозяин. Сунешься — будь ты хоть в сто раз лучше, а не признают… Вот хоть я и Дамочка, и пидор, а кенты не захотели себе другого хозяина. И тебя, пусть ты и Привидение, облапошил», — думал Колька, довольно потягивая из бутылки темно-красное вино. У него был неприятный вкус и запах крови, а, может, это давала о себе знать разбитая губа? Ну, да черт с ней, заживет. Такое быстро проходит. Зато и сегодня, и через неделю, никто, не спросясь, не сунется в его жилье, не стребует должок. Никому он не должен. Нет Горелого. Хоть и был он кентом, да видно запамятовал в зоне законы фартовых. За короткую память и поплатился.

Не знал Дамочка, да и зачем ему это было знать, как убили кенты Привидения Горелого.

А случилось это всего через пару часов после того, как фартовые ушли с Сезонки.

Горелого они разыскали в подвале нового дома на Черемушках. Фартовый, хорошо выпив, уснул на мешках. Около него стояли банки с консервами, хлеб. Даже имея немалую сумму при себе, на еду не расщедрился. Берег. Да и выпивка его была не крепкой. Пара бутылок вермута. Из них одна осталась непочатой.

— Встань! — сказал Шило, толкнув Горелого в бок. Тот вскочил, схватился за финач. Но трое фартовых тут же сбили его с ног.

— Падлюги! Поплатитесь! — рычал Горелый, вырываясь.

— Ты что ж, грозить нам вздумал?

— Кому грозить? На хрен вы мне сдались, — Горелый рванулся из рук. И, сшибив с ног Шило, кинулся из подвала.

— Смывается! — крикнул молодой фартовый. И тут же, словно тень, в проеме двери возник Привидение, загородивший Горелому выход.

Горелый держал финач наготове, но Привидение был выше его ростом, сильнее, и увертливее, не измотан зоной и бессонными ночами. В темноте он не разглядел лица бегущего. Финка главаря, скользнув в темноте, словно вспышка молнии, загорелась на миг и погасла… в теле беглеца. Тот, сделав последний рывок, царапнул финачем цементный порог подвала, ткнулся в него лицом — в ноги Привидения. Узнав склонившегося над ним, прохрипел:

— Мазила, падлюка, за что?..

Несколько минут он рассказывал своему старому кенту, как и почему оказался в Охе.

Главарь сидел, придерживая его тяжелеющую голову. Горелый плакал, впервые в жизни. Но ведь и отпетым грешникам хочется уйти из жизни кем-то прощенным, а значит, чуть чище, чем был при жизни. Говорят, так легче умереть. И Горелый не стал исключением:

— Не то обидно, кент мой, что пришла мне крышка, а то, что ни за что ты меня пришил. По руке твоей, когда саданул, узнал тебя. Ну, да, может, и лучше здесь, на воле, чем в зоне. Там мы все — звери. Здесь я оттаивать начал. Смех ребятишек слышал. И впервой пожалел, что не оставил после себя кровинку — мальчонку на земле. Так и уйду без следа, не человеком — зверем. Уже не зэк, но и не фартовый. Неузнанным кентом, жмуром по случайности. А жить так охота! Тяжко помирать. Наверно, прежде жизни из меня грехи выходят. От того так

больно. Но сердцу легче становится. Может, очищается оно, шелудивое, от грязи, а? Ты гляди, кентуха мой, не бери крови на душу. При смерти — оно вишь как — все взыщется. И кровь, и боль, и слезы… — задыхался Горелый.

Привидение сидел, не шевелясь.

— Дите чье-то плачет. Слышишь? А может, это мое детство? Э, нет! Это моя душа плачет ребенком. И никто ее не услышит нынче. Найдут утром мусора. Сфотографируют, в картотеке сыщут беглого. Зароют, как пса. А мне так охота услышать над могилой голоса человечьи! Пусть не надо мной. Рядом. Чтоб были они прощеньем мне. Об умершем, пусть он и вор, не надо плохо вспоминать. Ведь так?

— Так, — согласился Привидение.

— Не дай меня легавым. Схорони, как человека, хоть рядом с погостом.

— Сделаю, — пообещал главарь.

— Как легко мне стало. Вот опять мальчонка смеется. Чужой. Ты не мешай ему. Я свое уже отсмеялся, а теперь тот смех оплакиваю. Ведь уходим мы все одинаково. В муках и слезах. Смеется лишь она — смерть. Над всеми, над каждым… Ведь никому не миновать ее разборки…

Привидение посчитал эти последние слова Горелого предсмертным бредом. Но обещание выполнил и в ту же ночь вместе с фартовыми похоронил старого кента на кладбище, положив его под бок недавнему покойнику в свежую могилу. Так, незаметнее, решил Привидение, а вслух сказал негромко:

— Пусть и над ним, не ведая того, поплачут люди. Может, и впрямь от этого на том свете легче становится.

Ничего об этом не сказал он Дамочке. Да и что он поймет в том полубреде, полураскаянии? Ведь уходящий всегда мудрее и чище живущего.

Дамочка, не торопясь, допивал пиво, поглаживая отмытые от крови деньги. Спасен общак. За его утрату дорого заплатил бы он своей «малине». Ведь в него каждый кент вложил свой пот, риск и страх.

— Так кому мы сегодня подарим наш вечер? — тихо вошла в комнату Фея.

— Кто дороже даст, — бросил Дамочка.

— Что-то засиделись мы на хате. Пора бы и прошвырнуться в кабак. Там и горожанам о себе напомним. А может, новых чуваков сфалуем.

— Дождемся вечера.

— Так Привидение — хоть днем иль вечером — в кабак не поведет.

— Почему ж! Бывал он там, — возразил Дамочка.

— Потом за жратву и вино с постелышх высчитал. Жадный, гад. Лопает за троих, а платит, как кастрат.

— Тогда, если приезжие нагрянут, сходи с ними. Я дома нынче хочу побыть, — сказал Колька.

— С чего бы так? Иль на халяву жрать разучился? — изумилась Фея.

— Не хочу, не могу, отоспаться надо, — отказывался Дамочка.

Фея, подумав, решила провести вечер с приезжими ворами из Южного.

Они и впрямь не промедлили с приглашением. И чувихи, намалевавшись, одевшись в облегающие декольтированные платья, гурьбой направились к ресторану, откуда уже доносилась музыка.

Подергивая бедрами, как строевая кобыла под седлом, танцевала твист с лысым мужиком Фея. Вызывая зависть всех городских чуваков, флиртовала с заезжими фартовыми. Старались не отстать от нее и другие чувихи.

С бешеной скоростью в такт музыке крутились зады. Короткие платья чувих задирались, оголяя жирные ноги почти до задницы.

Пляшите, чувихи, пока ноги ходят и задницы вызывают страсть у слюнявых юнцов и дряхлеющих стариков. Для них ваша постыдная обнаженность — кайф.

Трясите грудями, выползающими из декольте зреющим сдобным тестом. Авось, да вспомнит отживающий иную грудь, трепетавшую дыханием от единственного слова, сказанного вслух однажды…

Та девчонка осталась недоступной. Может, потому и помнится до старости.

Пейте, чувихи! Во хмелю даже подростки перестают робеть рядом с вами и, чувствуя себя взрослыми, учатся обращению с тем, что плохо лежит.

Пейте, оскалив ругливые рты, вы не застрянете ни в чьей памяти и сердце. Останетесь тенями желанных, далеких, невозвратных.

Смейтесь, чувихи! Сегодня — с одним, завтра — с другим. Сколько их прошло и пройдет через ваши тела? Смейтесь и над судьбой своей. Ибо увидев ее, столкнувшись с нею однажды в одинокой старости своей, разучитесь смеяться навсегда.

Веселятся чувихи, прожигая еще один день в хмельном угаре. Сколько этих дней прошло без любви? Да и знакома ли она чувихам? Ведь если ее нельзя надеть или проглотить, стоит ли

о ней думать? У всякого веселья — свой срок. Короток он…