Прочитайте онлайн Главное доказательство | Глава 8

Читать книгу Главное доказательство
2516+1089
  • Автор:

Глава 8

Чем хорош отпуск? Нет, отнюдь не только тем, что не надо работать и можно выехать куда-либо, сменить обстановку и отвлечься. Отпуск дает нам массу мелких преимуществ, коих мы лишены в прочее время, когда денно и нощно трудимся во славу Отечества. В отпуске, например, можно не бриться. Спешить некуда. Пиво можно пить с самого утра. Ходить голым по квартире – днем там никого нет. А главное – можно позволить себе поваляться в кровати немного дольше обычного.

Однако воспользоваться последней привилегией в полной мере я могу только теперь. Предыдущие две недели, проведенные в деревне, приходилось вставать вообще с петухами – еще раньше, чем в городе, когда надо ехать на службу.

Первые пять дней мы на огород спозаранку уходили – картошку копать. Уборочную страду приурочили специально к моему приезду. Подозреваю – умышленно. Между прочим, заканчивали мы часа в три. Потом шли обедать, а после обеда, отягощенного первачом, какой же дурак станет в огород возвращаться? Там уже задушевные разговоры начинаются. Правда, никто не мог мне дать внятного ответа на вопрос: какого лешего надо вставать в шесть утра? Не лучше ли подниматься в восемь, работать до пяти, а потом с чувством выполненного долга идти и спокойно глушить самогон? По времени ведь то на то и выходит. Однако родственники только молча пожимали плечами: привыкли так – и все.

Потом с троюродным братом на рыбалку ходили – а это вообще в половину пятого глаза продирать. Правда, тут действительно надо подниматься спозаранку, когда самый клев начинается. Да и удовольствие получил обалденное – врать не буду. Есть, оказывается, еще в стране места, где не всю рыбу потравили.

Потом тот же брательник потащил меня еще к каким-то родственникам в соседний район, куда автобус в шесть утра отправляется. А у этих родственников самогон еще ядренее оказался.

Словом, выспаться не давали.

Сегодня же, как уже сказал, удалось все это дело немножечко компенсировать. Окончательно проснувшись уже в начале десятого, я минут пятнадцать поработал с гирями, после чего, по уже устоявшейся многолетней привычке, принял холодный душ. Завершила утренние процедуры чашка крепкого кофе, сваренная по всем правилам в медной джезве, которую мне зять Вова привез из Египта пару месяцев назад. Действительно фирменная вещь! В ней – я сам не верил, пока лично не попробовал, – кофе получается просто бесподобным. Кофе, кстати говоря, тоже Вова привез – аж полкило. Тут вообще без комментариев. Словом, растворимую бурду теперь – только в крайних случаях: на работе, где другого выхода нет, или в полевых условиях.

Допив кофе, я бросаю беглый взгляд на часы. Начало одиннадцатого. Надо ехать, а то Коротков, еще чего доброго, укатит в суд.

– Ну, здорово! Заходи. Как насчет кофе?

– Не помешает. После твоего звонка долго уснуть не мог, так что сейчас неплохо было бы лишний раз взбодриться.

– Садись!

Дима указывает мне на свой стол, а сам берет электрочайник, наполняет его водой из раковины – лаборатория все-таки! – и включает в сеть.

– Пока вода греется, проведем небольшой эксперимент, чтобы тебе потом все стало ясно. Причем именно на тебе и проведем.

С этими словами Коротков достает из ящика стола набор для дактилоскопирования, выдавливает на пластинку из оргстекла немного черной краски и прокатывает ее миниатюрным валиком.

– Пожалуйте вашу левую руку!

– Может, ты лучше на словах все объяснишь – пачкать-то меня зачем? – пробую я протестовать, но тот отрицательно качает головой.

– Так нагляднее будет.

Вздохнув с притворной обреченностью, я, с видом пациента, сдающего кровь на анализ, протягиваю другу левую ладонь. Тот несколько раз проводит окрашенным валиком по подушечке моего большого пальца, а затем, взяв со стола пару небольших листков бумаги, подходит к двери и с помощью кнопок прикрепляет их к косяку на уровне груди – один слева, другой справа.

– Иди сюда… Хорошо. Теперь представь себе, что ты в темноте направляешься к выходу из кабинета. Подойдя к дверному проему, левой рукой как бы нащупываешь проход и при этом – только аккуратно, ради бога, постарайся не испачкать себя и окружающие предметы! – касаешься косяка, примерно в центре листа. Попробуй. Нет, Павел, движение должно быть естественным – будто ты действительно проход ищешь. Представь себе, что здесь темно. Глаза закрой, в конце концов! Вот, молодец… Нащупывай выход… Нащупывай, нащупывай, смелее!.. Так… О – все! А теперь открой глаза и смотри сюда… Куда направлен кончик следа?

– В сторону выхода, – пожимаю я плечами, не понимая, к чему Димка клонит.

– Совершенно верно! При этом ты оставил след слева от дверного проема, так?

– Естественно – рука же левая.

– Именно! – В глазах моего друга засверкали искорки азарта. – А теперь попробуй тем же большим пальцем левой руки оставить след на другом листе – справа от проема. Причем постарайся сделать так, чтобы он точно так же был обращен кончиком в сторону выхода. Глаза уже не закрывай, а то точно не получится.

Я исполнил и это задание. Правда, на сей раз для этого пришлось немного изогнуться, совершенно неестественным образом вывернуть руку, да еще и поджать остальные пальцы.

– Отлично! – констатировал Коротков, с загадочной улыбкой наблюдавший за пластическим этюдом в моем исполнении. – А теперь скажи: во втором случае тебе было удобно?

– Ага – как затылок ногой почесать. Ты, давай, лучше по существу говори, чем издеваться над старым другом.

– Вот теперь можно и по существу. Кстати, чайник как раз закипел. Ты пока мой руки, а я кофе наведу. Тебе сколько ложек?

– У тебя ложки завелись? – с оттенком ехидства в голосе интересуюсь я, оттирая палец над раковиной с помощью мыла и губки.

– Вчера из дома принес. Думаю, ненадолго – им вскорости наверняка кто-нибудь ноги приделает. Две хватит?

– Вполне.

Закончив мыть руки и вытерев их висевшим тут же, возле раковины, вафельным полотенцем, на котором хоть и с трудом, но еще можно было прочитать изрядно полинявший штамп «Химическая лаборатория» я присаживаюсь к столу.

– Итак?

– Для начала давай посмотрим заключение дактилоскопической экспертизы, выполненной нашим общим другом старшим экспертом Шерстюковым. Из оного следует, что. – Дима находит в тексте нужное место, – …след на фрагменте дверной коробки. Обрати, кстати, внимание – на дверной коробке, а не на косяке!.. изъятый с места происшествия по факту. тэ-тэ-тэ. оставлен большим пальцем левой руки гражданина Власова Сергея Владимировича.

– Я это и без тебя знал.

– Знать и понимать – далеко не одно и то же. Все, например, знали, что яблоки на землю падают, а закон всемирного тяготения сформулировал только сэр Исаак Ньютон.

– Надо же: у дураков и вправду мысли сходятся… – бормочу я себе под нос, вспомнив свои недавние размышления.

– При чем тут дураки? – удивленно смотрит на меня Коротков.

– Да так. Ты давай – не отвлекайся!

– Еще кто отвлекается. Теперь обратимся к протоколу осмотра места происшествия, копию которого вы, Павел Николаевич, мне столь любезно предоставили. Тэ-э-эк… Ага, вот!.. Смотри: это увеличенный снимок следа. Его кончик, или, правильно говоря, дистальная зона, как нетрудно видеть, обращена в сторону выхода. А вот – общий вид двери, ведущей в комнату, где нашли труп. Ну, смотри на эту фотографию! Где след обнаружен – по отношению к дверному проему?

– Справа. – До меня начало постепенно доходить, что именно мой друг имеет в виду.

– Абсолютно верно! Но, как вы сами, Павел Николаевич, буквально пять минут тому назад имели возможность убедиться, выходя из комнаты, оставить должным образом ориентированный след большого пальца левой руки справа от дверного проема не очень-то легко. Можно, разумеется, если постараться, но уж естественным такое движение никак не назовешь. Дошло, в чем цимус?

– Это значит, что. – отрываюсь я от снимков, переводя взгляд на моего друга.

– Это как минимум значит, что твой подопечный этот след действительно не оставлял! – перебивает меня тот с видом победителя. – И еще это значит, что твоя новая версия относительно клише, изготовленного с отпечатка его пальца, попадает, похоже, в самую точку. И еще одно. Я знаешь, что подумал? Тот, кто все это подстроил, – то есть настоящий убийца, – располагал только отпечатком большого пальца левой руки Власова. Он сделал с него оттиск, но при этом либо не учел, либо вовсе не знал, что это палец именно левой руки. И когда потом кровью убитого с помощью этого клише оставлял на двери отпечаток, то автоматически сделал это правой. Большинство людей – правши, и для них это вполне естественно.

Я слушаю своего друга, задумчиво прихлебывая кофе, а у меня перед глазами вдруг возникает недавняя картина: мы с Власовым беседуем в камере для допросов. Мне еще тогда, в тот самый день, что-то показалось необычным, неестественным. Что-то несущественное, какая-то мельком схваченная деталь, фрагмент чего-то… Но только вот. чего?

Кажется, я уже говорил вам, что моя мама – искусствовед. Всю жизнь она проработала в Русском музее, посвятив себя изучению творчества передвижников. Мечтая вырастить из своего чада великого рисовальщика, она с ранних лет занималась со мной живописью. Иллюстрации с картин великих, известных и просто хороших художников разных стран и школ сопровождали все мое детство. Восьми лет от роду ваш покорный слуга начал заниматься в детской изостудии Дворца пионеров, где нас пичкали учением о гармонии, сведениями по теории построения композиции, законами цветосмешения и тому подобным. Художником я, в конечном итоге, не стал, но довольно прилично рисую и, уезжая в отпуск, всегда беру с собой этюдник. Опять же, не хвастаясь, могу сказать, что в залах Русского музея чуть ли не с закрытыми глазами отыщу любую картину, знаю, чем отличается голландская школа от итальянской, а по творчеству импрессионистов могу прочитать целую лекцию, причем отнюдь не хуже профессионального искусствоведа. По-моему, никакие знания и умения человеку лишними не будут – кто знает, что и когда может в жизни пригодиться.

К чему я все это говорю? Да к тому, что построение композиции в живописи, равно как и построение кадра в фотографии или кино, подчиняется одним и тем же законам. А у меня чувство композиции развито довольно неплохо. И сейчас я мысленно прокручиваю перед глазами сцену нашей последней с Сергеем встречи. Вот он перелистывает фотографии Бердника, отрицательно качает головой и возвращает их мне. Я открываю блокнот, делаю там очередную пометку. Мы еще немного беседуем, потом я говорю, что вопросов у меня больше нет. В этот момент Власов просит разрешения написать записку Людмиле. Протягиваю ему авторучку и листок бумаги, вырванный из блокнота, и вот Сергей уже пишет, а я деликатно отхожу в сторонку, чтобы не мешать, и закуриваю.

Стоп!!! Кретин – как же я раньше-то не понял?! Вот оно!!! Сидящий напротив с авторучкой Власов как бы отображает меня, но отображает зеркально – я ведь сам парой минут раньше писал в своем блокноте. Зеркально! А это значит, что эту самую авторучку он держит в левой руке. Сергей – левша!!!

Между прочим, ваш покорный слуга мог бы об этом догадаться значительно раньше. Людмила же говорила, что он был в своей команде лучшим левым крайним, а левый край в гандболе – левша по определению. Вот вам снова – внимание к мелочам! Ох, прав был мистер Шерлок Холмс.

– Знаешь, Павел, ты ведь меня этим своим экспериментом с резиновым пальцем основательно в тупик поставил, – подает голос Коротков, о существовании которого я на мгновение позабыл. – Вот я и взял с собой копии всех нужных материалов, чтобы дома в спокойной обстановке поработать. Сам отпечаток в «живом» виде посмотреть возможности не было – его следователю возвратили вместе с заключением экспертизы, осталось только фото. А по снимку разве скажешь что, особенно когда след не очень четкий. И тут вдруг вспомнил, как ты этот фокус с правой и левой рукой проделал, ну, и стал в протоколе осмотра места происшествия копаться. А когда увидел это несоответствие – отпечаток левой руки на правой стороне – и сам попробовал возле двери буквой «зю» постоять, тогда сразу и понял, что тут действительно имитация.

– Почему же твои коллеги раньше на это несоответствие внимания не обратили?

– А как? По закону, еще с советских времен, тот эксперт, который осматривал место происшествия, не имеет права производить исследование изъятых в ходе этого осмотра вещественных доказательств. И какой умник это в свое время придумал? В провинциальных городках, где экспертов мало, на это откровенно плюют. Если из-за каждого пальца в область материал возить, то сам понимаешь, что будет. А мы стараемся это правило соблюдать, чтобы потом не давать адвокатам лишних поводов для формальных придирок. В твоем случае квартиру осматривал эксперт из районного отдела и сделал все очень грамотно. Попробуй он этот след как-нибудь откопировать, то, скорее всего, загубил бы его к чертовой матери. Но эксперт выпилил фрагмент дверной коробки – и правильно сделал. Его главной задачей было этот отпечаток изъять в целости, но, в принципе, по фигу было, левая это рука или правая.

А экспертизу самого выпиленного фрагмента делал уже Шерстюков – здесь вот как раз, в этом самом кабинете. Он палец идентифицировал, и идентифицировал четко, но при этом ему уже по фигу было, где именно этот след нашли. Да и не мог Леха этого знать – ему же только дерево на экспертизу пришло. Главное было установить лицо, оставившее след. Ну, а у следователя, который мог бы, в принципе, все эти факты свести воедино и заметить несоответствие, до этого просто руки не дошли. У него и дело не одно, и бумаг столько, что дай бог все подшить успеть. К тому же – такая улика! Кто мог в крови убитого руку испачкать, кроме самого убийцы?

Я снова вспомнил нашего прапорщика Трофимчу-ка: «Кандидат наук – это вам не мухи нас**ли!» Меня всегда восхищала Димкина способность доходчиво и убедительно аргументировать свои тезисы. «Дайте мне точку опоры – и я переверну Землю!» – заявил Архимед. «Дайте мне тезис, и я его опровергну», – вполне мог бы заявить Коротков. Если бы ему, к примеру, поставили задачу доказать, что не Земля вращается вокруг Солнца, а наоборот – Солнце вокруг Земли, мой друг мог бы на равных сражаться с добрым десятком астрономов, доводя их до белого каления неотразимостью доводов и безукоризненностью логики.

Между прочим, неожиданное осознание того факта, что Власов – левша, заставляет задуматься и еще об одном немаловажном моменте. Я вытаскиваю мобильник и, сделав Димке предостерегающий жест рукой, нажимаю кнопку вызова нужного мне абонента.

– Добрый день, Сан Саныч! Орлов. Не отвлекаю?

– Приветствую, Павел Николаевич! Нет – говорите.

– Я вот о чем подумал. Сергей Власов, как выяснилось, левша. И в этой связи сразу возникает вопрос: что мы имеем по направлению и характеру повреждений на теле Глебова? Могли ли эти удары вообще быть нанесены левой рукой?

– Дорогой мой, да вы совсем прокуратуру не уважаете. Что ж, по-вашему, я не обратил внимания, в какой руке мой подследственный авторучку держит? И с медиками говорил. По характеру повреждений никаких выводов подобного рода сделать нельзя, ибо удары наносились сверху вниз. Угол атаки ни о чем не говорит – там все зависит от того, в какой позиции относительно жертвы находился преступник в это время. А левша он или правша – сказать невозможно. Как там ваше расследование идет, если не секрет?

– Какие же от вас, Сан Саныч, у меня в данном случае могут быть секреты? Продвигается расследование.

– И каковы результаты? Что, Власов действительно не убивал?

– Не хотелось бы вас огорчать, но. нет, не убивал!

– Это хорошо, что вы не хотите меня огорчать, – усмехается Крутиков. – Но, по совести сказать, если ваш протеже окажется невиновным, то меня это отнюдь не огорчит. Напротив – он даже чем-то мне симпатичен. Однако на слово в данном случае я не поверю даже вам – это, надеюсь, понятно. Так что соизвольте представить факты! Факты, изобличающие подлинного убийцу. Тогда и поговорим.

– Чем в настоящее время и занимаюсь, – послушно киваю я.

– Договорились. Только учтите, пожалуйста, что время уже поджимает. И постоянно держите меня в курсе. А то вон – с Власовым встречались, а мне не сообщили.

– Там значимой информации не было, Сан Саныч.

– Ну-ну. Всего хорошего!

Больница, как оказалось, находится совсем недалеко от родной конторы – на углу Чайковского и Моховой. Нет, пусть уважаемый читатель не волнуется – со мной все в порядке: здоров, как бык. И вообще, с врачами я гораздо чаще встречаюсь не в качестве пациента, а в рамках исполнения служебных обязанностей.

Поплутав немного по замысловато изогнутым коридорам старого здания, я стучусь в дверь кабинета, хозяин которого, если верить табличке на двери, – «Заведующий отделением к. м. н. Лейкин Илья Борисович».

– Войдите!

Я толкаю дверь и оказываюсь в довольно скромном и типично врачебном кабинете. После полумрака невольно прищуриваюсь, ибо, хоть свет и неяркий, внутри все просто сверкает белизной – от кафеля на стенах до накрахмаленного халата на вешалке. Даже полотенце возле небольшой раковины оказывается белым и. чистым. Комната кажется достаточно просторной еще и потому, что всю ее обстановку составляют письменный стол, над которым на стене укреплена двухъярусная книжная полка, пара стульев, дерматиновая кушетка и лабораторный шкаф с застекленными дверцами. Стены кабинета в какой-то степени оживляются висящими на них парой гравюр в деревянных рамках, а также большим плакатом с изображением человеческого тела, испещренного какими-то точками с пояснительными иероглифами.

Из-за стола навстречу мне поднимается невысокий худощавый брюнет, только что начавший лысеть и из-за этого, вероятно, спешно отпустивший бороду. Хочет, видимо, чтобы общее количество волос на голове оставалось величиной постоянной. Между прочим, борода доктору совершенно не идет – Илья Борисович становится похож на знаменитого челюскинца Отто Юльевича Шмидта, только что снятого со льдины. Хозяин кабинета облачен в неизменный белый халат – тоже до отвращения чистый – из кармана которого выглядывает металлический молоточек. «Невропатолог. – догадался Штирлиц».

– Быстро нашли? – улыбается доктор, протягивая мне руку. – А то у нас тут такие лабиринты.

– Ну, главное – что нашел, – отвечаю я на рукопожатие.

– И то верно. Павел. э-э-э. Николаевич, если я правильно помню?

Я мысленно благодарю доктора за это уточнение, поскольку вдруг поймал себя на мысли, что не помню, в какой именно из своих двух ипостасей должен перед ним предстать. С Лейкиным мы созвонились еще вчера вечером – я представился и попросил его о встрече. Илья Борисович особого удивления не высказал, назвал адрес больницы и отделение, где его можно найти.

Поэтому сейчас лишь церемонно склоняю голову, давая понять, что мое отчество доктор действительно запомнил правильно.

– Что ж, Павел Николаевич, я к вашим услугам. К сожалению, у меня не так много времени. У нас скоро конференция…

– Постараюсь вас долго не задерживать. Я занимаюсь расследованием убийства Алексея Викторовича Глебова.

– Я это помню, – кивает мужчина. – Но не совсем представляю, чем вам могу помочь. Видите ли, последний раз я навещал своего пациента где-то за неделю до. до того, как его. Вот. Первого сентября я улетел в Самару, на семинар, и вернулся только пятого. В тот же день мне Галина – это медсестра, которая Глебова пользовала, – и сообщила о… о трагедии. Вот, собственно, и все. Так что.

– Мы же вас не подозреваем, – с едва заметной улыбкой замечаю я. – Просто сейчас собираем по крупицам всю информацию, которая может помочь найти и изобличить убийцу.

– А что – его еще не поймали?

Лейкин задал этот вопрос совершенно будничным тоном, без тени удивления. Похоже, что об аресте Власова ему неизвестно. Или он это скрывает?

– В нашем деле поймать и доказать вину – не совсем одно и то же, – привычно уклоняюсь я от прямого ответа. – Поэтому сейчас и опрашиваем подробно всех, кто входил в круг общения убитого. А от вас мне бы хотелось побольше узнать о самом Глебове. Вы ведь, как врач, могли знать его. ну, не то чтобы лучше других, а. скажем, так: в иной ипостаси.

Мой собеседник неопределенно пожимает плечами, затем встает со стула и отворачивается к окну. Некоторое время он молча смотрит на давно знакомый и, вероятно, уже поднадоевший пейзаж, а затем, не оборачиваясь, задумчиво произносит:

– «Что бы при лечении, а также и без лечения, я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной…» Это слова из клятвы Гиппократа. Видите – до сих пор помню. Впрочем, теперь это уже значения не имеет. Да, вы правы, кое в чем я знал своего пациента лучше других. Еще в институте профессора нас учили, что врач должен полюбить своего больного. Иначе он не сможет его исцелить. Так вот: мне лично Алексей Викторович был. несимпатичен. Причем, если спросите, чем именно – не отвечу. Не знаю, как это выразить. Было что-то отталкивающее в его взгляде, в манере говорить. Искренности в нем не было! Поэтому мне трудно охарактеризовать Глебова объективно. А с медицинской точки зрения его случай достаточно интересен, и в профессиональном плане мне, как врачу, работа с этим пациентом доставляла определенное удовольствие. И, вопреки нашим профессорам, я ведь его исцелил. На ноги, разумеется, не поставил, но хотя бы сделал то, что не удалось сделать другим. Прогресс был налицо. Правда, в конечном итоге ему это не помогло.

И доктор замолкает, по-прежнему глядя в окно.

– Скажите, а Глебов не рассказывал вам, случайно, об одной неожиданной встрече? – интересуюсь я после непродолжительной паузы.

– Какой встрече? – оборачивается ко мне Лейкин.

– Встрече с человеком, который в определенной мере стал. причиной его инвалидности.

– Нет, не рассказывал. Насколько мне известно от самого Алексея Викторовича, травму мозга он получил несколько лет назад в результате неудачного падения, а как и что… А какова была роль человека, про которого вы говорите?

– Они подрались. А Глебов выпивши был, на ногах не удержался – и.

– Ясно. А знаете, я ведь примерно с полгода тому назад уловил некое изменение в его внутреннем состоянии. Мне, как врачу, это было достаточно хорошо заметно. У него словно появился какой-то очень мощный внешний раздражитель. Понимаете, организм человека так устроен, что под действием определенных внешних факторов способен внутренне мобилизоваться и выявить некие скрытые резервы, причем иногда поразительные по своей мощи. Медикам это давно известно, да и в жизни вы наверняка не раз с этим сталкивались. Правда, в данном случае я не имею в виду такие феномены, как убегающий от огромной собаки двенадцатилетний мальчик, запрыгнувший на двухметровый забор, или мать, приподнявшую колесо многотонного грузовика, под который угодил ее ребенок. Здесь было несколько иное… У Алексея Викторовича будто бы появился некий стимул встать на ноги, но не во имя себя самого, а как бы. назло кому-то. Впрочем, если вы говорите, что судьба столкнула его с тем человеком, который стал причиной его травмы, то мне многое становится понятно.

– А что именно?

– Да как вам сказать. – неопределенно пожимает плечами тот. – У него даже взгляд другой стал. Будто тайна какая-то у человека появилась, но держит он ее глубоко в себе, и не дай бог кто о ней догадается.

Рефлекторика заметно изменилась – Галина это тоже отметила. Опытная медсестра реакции пациента очень хорошо чувствует. Подобное явление обычно бывает следствием появления мощного внешнего раздражителя. Видимо, упомянутое вами лицо таковым и стало.

Н-да… Я, вообще говоря, отнюдь не ретроград, в науку верю, и достижения научно-технического прогресса в повседневной жизни активно использую, в чем уважаемый читатель не раз имел убедиться. Но вот что в деятелях науки иной раз раздражает непомерно, так это их неподражаемое умение увести обсуждение любого конкретного вопроса, пусть даже самого элементарного, в плоскость общих дискуссий и при этом напустить туман, в котором легко теряется сама суть проблемы. Нет, так дело не пойдет!

– Простите, Илья Борисович, еще один момент. Вы ведь физические возможности Глебова лучше других знаете. знали, то есть. Скажите, мог бы он оказать активное сопротивление убийце?

– Хм. Интересный вопрос! – хитро улыбнулся мой собеседник. – Я ведь, будучи студентом, подумывал специализироваться на судебной медицине, представляете? Слава богу, умные люди вовремя отговорили. Вы имеете в виду – вообще или применительно к конкретной ситуации?

– И то, и то.

– Ну, если говорить вообще, и отбросить известное вам обстоятельство, то Алексей Викторович был физически достаточно крепким мужчиной. Руки у него были сильные – тут он молодцом был, форму поддерживал. Так что я бы не стал говорить, что с ним, хоть он и инвалид, было бы очень уж легко справиться. Ну, а по конкретике. Я ведь тело не осматривал – что я могу сказать?

Каюсь – вопрос умышленно был сформулирован с некоторым подвохом. Возможно, прием может показаться несколько наивным, но такие вещи зачастую неплохо срабатывают. Но Лейкин не повелся. «Я ведь труп не осматривал – что я могу сказать?» Вместо ответа вынимаю из сумки пластиковую папку и протягиваю ее Лейкину. В этой папке – ксерокопии фотоснимков тела Глебова, сделанные на месте происшествия. Пусть и не очень качественные, но все же… Илья Борисович осторожно вынимает их, некоторое время сосредоточенно рассматривает, а затем возвращает мне.

– Н-да… А знаете, что мне сейчас пришло в голову? Будь Алексей Викторович партийной шишкой сталинской эпохи, я бы уже шел по этапу. А что? Кандидат медицинских наук, потомственный интеллигент, еврей к тому же – чем не кандидатура на роль врача-убийцы?

Мой собеседник вдруг громко рассмеялся, вынудив и меня изобразить подобие улыбки.

– Нет, вы только не подумайте, что это я Глебова убил. Дело в том, что. Вот, смотрите! – Илья Борисович разворачивает ко мне один из снимков. – Тут и без результатов вскрытия понятно, что удары нанесены со спины. Собственно, спереди на такую дистанцию к телу и не подойти – само кресло не позволит. Да и Алексей Викторович руками бы смог защищаться. На руках у него повреждений нет?

– Нет. В заключении судебно-медицинской экспертизы об этом – ни слова.

– Значит, не ожидал нападения. Да, тогда убийца стоял у него за спиной!

– Так, а вы-то тут при чем?

– А при том, что, будь у него прежнее кресло, то нанести такие удары было бы невозможно. У того кресла спинка была высокая – выше головы. А вот у нового спинка была низкая, доходила до уровня плеч, и в этом случае ударить Глебова в шею со спины труда не составляло. А кресло это как раз я ему посоветовал приобрести… Понимаете, при малоподвижном образе жизни больному очень важно поддерживать тонус мышц и сосудов. Если же у вас голова постоянно покоится на спинке сиденья, то и шейные мышцы не работают, и позвонки забиваются. А в результате – ослабление притока крови к мозгу. Для Глебова это было бы приговором. Поэтому я и настоял, чтобы он приобрел кресло с низкой спинкой, чтобы шейные мышцы во время бодрствования в тонусе поддерживать, и даже специальный комплекс упражнений для них и для позвонков показал. Между прочим, как пациент, Алексей Викторович был чуть ли не идеален. Он и к моим советам прислушивался внимательно, и все назначенные процедуры в точности выполнял. Вот и кресло нужное купил. И получил удар в спину… Так что, найдись на меня в те времена своя госпожа Тимашук, свою жизнь я достаточно быстро закончил бы на лесоповале где-нибудь под Тайшетом.

Лейкин умолкает и смотрит на меня с улыбкой, сквозь которую явно проглядывает грусть. У интеллигенции в этой стране, особенно у еврейской, грусть сия – уже в генах. К тому же ему уже пора идти на свою конференцию.

Мы прощаемся, и я снова оказываюсь в полутемных лабиринтах, пытаясь по памяти отыскать дорогу на выход.

Встреча эта, хоть и недолгая, лично мне показалась весьма плодотворной. Нет, дело не во мнении Ильи Борисовича по поводу местоположения убийцы в момент нанесения удара – это, как вы должны помнить, мы и раньше знали. И вообще дело совсем не в том, что он говорил, – дело все в тех же пресловутых мелочах, будь они трижды неладны. И мелочей этих мы сейчас имеем с вами три.

Первая – алиби. Нет, я вовсе не сомневаюсь, что третьего сентября наш с вами доктор действительно находился в Самаре, на семинаре. В Самаре – на семинаре. Уже и стихами заговорил. Так вот: дело не в том, что господин Лейкин туда загодя улетел аккурат за два дня до убийства, а в том, что он нашу беседу начал именно с изложения собственного алиби, хотя я его об этом и не просил. А заодно, словно упреждая возможные вопросы, сообщил, откуда он узнал об убийстве. Что это – предусмотрительность? Или просто естественная реакция нормального человека на визит людей моей профессии?

Второе: содержимое книжной полки. Слушая Лейкина, я пробежал взором по корешкам книг, большинство из которых имело непосредственное отношение к специальности хозяина кабинета. Но вот как сюда попал довольно объемный фолиант с длинным названием «О чем говорят линии на ладони. Хиромантия: мифы и реальность» – не пойму, хоть убейте. Сильно сомневаюсь, чтобы человек с научным складом ума – тем более медик – может, подобно старику Шушкевичу, всерьез воспринимать эту чепуху. Зачем же тогда держать подобную макулатуру в собственном кабинете?

И третье. Как человек, отнюдь не чуждый изобразительному искусству, я не мог не обратить внимания на две превосходные литографии в рамочках на стене. Обе были посвящены восточным мотивам. Одна изображала заросли бамбука, другая – цветок лотоса. Обладая определенными познаниями в этой области, могу засвидетельствовать: это работы высокого уровня, но не столько с точки зрения чистого творчества, сколько с позиции техники исполнения. Именно техники. Не знаю, как вам это лучше объяснить. Дело в том, что в любой старинной литографии, несмотря на то, что само это понятие подразумевает возможность тиражирования, все равно виден почерк мастера, даже душа его, если хотите. Он просматривается и в некоторой несуразности в построении композиции, гротескном изображении фигур, определенной асимметричности, искажении линий и тому подобное. Здесь же каждый рисунок был слишком правилен, линии отличались безупречными изгибами, плавными переходами толщины, что откровенно выдавало причастность современных технологий к их рождению. Примерно так же отличаются между собой исполненный маслом портрет средневекового художника и современная цифровая фотография, или же ковер ручного изготовления от его машинного собрата. Но, повторяю, с чисто технической точки зрения это была очень тонкая работа, а посему здесь не обошлось без гравера высокого уровня. Весьма высокого.

Оказавшись на Литейном проспекте, останавливаюсь, прикидывая, как быстрее добраться до офиса Киселева. На мосту, вроде, затора нет, так что через Неву проще будет перескочить на троллейбусе, чем до метро пилить. А там.

Из-за шума бегущих мимо машин я не сразу расслышал звонок мобильного телефона.

– Пашенька, привет! – раздается в динамике голос Нечайкиной. – Ты можешь говорить?

– Говорить – навряд ли. Орать – могу!

– Что? Не поняла…

– Я на улице, Люд! Ты говори, я тебя нормально слышу!

– Пашенька, я только что просмотрела данные с компьютера пропускной системы. Третьего сентября Богомолов приехал на работу в восемь сорок шесть, затем выходил в тринадцать тридцать семь, вернулся в четырнадцать двадцать четыре – это он на обед отлучался, а потом ушел в девять двенадцать уже четвертого числа. Все!

В голосе Людмилы мне слышатся чуть ли не радостные нотки. Ну и чему, интересно, радоваться, если вся версия, с таким трудом и так, казалось бы, тщательно выстроенная, летит к чертовой бабушке? Если Богомолов находился в офисе, а Шушкевич – на даче, то кто же отправил к праотцам Глебова? У них у обоих, получается, есть алиби. Неужели и вправду Лейкин?!

Я уже собираюсь дать отбой, как вдруг в памяти всплывают детали вчерашнего вечера. Мы с Нечайкиной спускаемся вниз, в холл, подходим к турникету, Людмила на ходу лезет в сумочку – вероятно, за своим пропуском, но вахтер, приветливо кивнув, проводит по поверхности магнитного считывателя собственной карточкой. Ну, правильно! У них же есть специальные карточки, чтобы посетителей пропускать. Я, когда туда входил – мне же точно так же открывали. Стало быть.

– Люд, послушай! А этот твой начальник службы безопасности на месте сейчас?

– Кто? Начальник безопасности?… Да, на месте.

– Тогда попроси его посмотреть, кто из вахтеров нес службу третьего вечером, – старательно выкрикиваю я каждое слово, прикрыв для верности динамик ладонью. – Мне нужно будет с этим человеком переговорить. Поняла?!

– Да, Пашенька.

– И сразу мне сообщи, хорошо?

– Хорошо.

Людмила перезвонила буквально через пару минут – я еще даже до остановки троллейбуса не успел дойти. Третьего сентября в вечер работал вахтер Геращенко, и он же как раз работает сегодня, причем тоже в вечер.

В офисе у Киселева, в отличие от моей родной конторы, зачастую напоминающей восточный базар перед курбан-байрамом, царит тишь да благодать. Никакой суеты. Видимо, весь личный состав на задании. А если кто и остался в кабинете, то старается лишний раз о себе не напоминать. Вполне здравая позиция.

Сам же шеф в момент моего появления беседует с кем-то по телефону. Увидев меня, он приветственно кивает и жестом показывает на стул перед собственным столом – заходи, мол! Я присаживаюсь, и Толя, не прекращая разговора, свободной рукой достает из ящика стола и протягивает мне листок бумаги.

Это заказанная мной вчера по телефону распечатка звонков – исходящих и входящих – с мобильного телефона Юрия Богомолова. Молодцы – оперативно! Нам, чтобы такой документ получить, ой как побегать приходится. А тут – за полдня все сделали. Понятно, что не по официальному запросу и не «за так», но мне, в данном случае, важен не метод, а конечный результат.

Я пробегаю список глазами в поисках нужного времени и кое-что практически сразу нахожу. Богомолов действительно звонил Шушкевичу, причем тоже на мобильный телефон, в двадцать часов пятьдесят шесть минут. Почему именно на мобильный – это понятно: Шушкевич уже на даче. А вот время звонка. С одной стороны, оно совпадает с тем периодом, который судебные медики указали в качестве предполагаемого времени смерти Глебова. Но, с другой стороны, Алексей Викторович звонил Берднику спустя еще почти час – в двадцать один сорок – и, следовательно, был в это время еще жив. Что же тогда хотел сообщить отцу Юрий?

Впрочем, почему именно «сообщить»? Вполне возможно, что он хотел что-либо уточнить. Например, где тот оставил клише с отпечатком пальца Власова – если оно хранилось у Шушкевича. Или запасной комплект ключей от квартиры Глебова – если Юрий Ричардович его к тому времени уже выкрал.

Кстати! Раз уж мы начали сопоставлять события по времени, то давайте вспомним заодно и рассказ еще одной соседки – Любови Григорьевны. Где-то у меня это в записях имеется. Ага – так и есть! Таинственный визитер, имя которого мы теперь уже знаем, появился в квартире Шушкевича около девяти вечера. И, судя по только что полученной мною распечатке, тут же позвонил отцу. Да, скорее всего, хотел что-то уточнить.

Ну, а дальше. Дальше, собственно, наступает развязка. Чуть позже – ближе к десяти – Богомолов приходит в квартиру Алексея Викторовича. При этом он наверняка не пользуется ключами, которые у него, скорее всего, уже имеются, а звонит в дверь. Если бы он отпер ее сам, хозяина квартиры это могло бы немало удивить и насторожить. Во всяком случае, тут в решающий момент борьбы было бы не избежать, а ее не было – Глебов не ожидал удара. Возникает вполне законный вопрос: а не могла ли в таком случае соседка слышать, как Юрий заходил туда?

Ответ на этот вопрос мы находим, опять же, в рассказе самой Любови Григорьевны: нет, не могла! К этому времени как раз приехал долгожданный внук, и женщина уже не прислушивалась к тому, что происходит на лестничной площадке. Кстати, и здесь по времени все сходится: Игорек появился в начале десятого. А вот уехал он уже после программы «Время». Любовь Григорьевна прибралась на кухне и вышла в коридор подмести пол. Тогда-то она и услышала звуки осторожно открывающейся и сразу закрывающейся двери, и было это около десяти – то есть, простите великодушно, около двадцати двух. Значит, нам теперь предстоит уточнить, в котором часу Богомолов в тот день вернулся на работу. От дома Глебова до площади Конституции по прямой при отсутствии пробок можно долететь за пять минут, поэтому я нисколько не удивлюсь, если это произошло в самом начале одиннадцатого. Правда, как сообщила Люда, пропускной системой его выход и возвращение не зафиксированы, но это еще ничего не означает. Может, у него есть ключ от какого-нибудь черного хода? Или вообще через окно вылез? Так что упустим пока этот щекотливый момент и пойдем проторенной уже дорожкой метода «ab absurdo». Предположили же мы в свое время невиновность Власова, несмотря на очевидность улик, не так ли?

И потом, в версии Шушкевич-Богомолов есть и другие слабые моменты, скрывать которые от уважаемого читателя посчитал бы неэтичным.

Первое: между девятнадцатью и двадцатью часами не Богомолов звонил Шушкевичу, а Шушкевич Богомолову. Какая, казалось бы, разница? Разговор-то состоялся. Но разница как раз существенная. Если Юрий увидел встречу Нечайкиной с Власовым, то именно он, по логике, должен предупредить об этом отца, а никак не наоборот. Но, тем не менее, разговор состоялся, и это главное.

Второе: Юрий почему-то не позвонил отцу уже после того, как завершил задуманное, хотя элементарная логика подсказывает, что это следовало бы сделать. Однако же – нет, до самого утра четвертого сентября Богомолов больше вообще никого не набирал. Впрочем, он мог позвонить и с городского номера – уже из офиса, например, так что надо еще посмотреть входящие вызовы по мобильнику Шушкевича. Мог бы, между прочим, сразу догадаться. А теперь придется снова Киселева напрягать.

Третье: деньги. С ними ведь надо что-то делать! Мало того, что хранить у себя дома триста тысяч долларов опасно в принципе, так ведь это же еще и улика. С момента убийства Глебова прошло уже порядком времени, и что-то с этими долларами Шушкевич с Богомоловым должны были решать. А если так, то их следок где-то должен всплыть. «Это хорошо, Павел, что ты такого лестного мнения о наших возможностях…»– сказал мне вчера по телефону Анатолий.

Как оказалось, совсем даже не лестного, а вполне объективного: его ребята успели прошерстить базу данных КУГИ и подавляющего большинства банков .

Не знаю опять-таки, как им это удалось, но в эпоху безраздельного царствования желтого дьявола удивляться таким вещам особо не следует. Читатель, вероятно, помнит скандалы, связанные с появлением на черном рынке адресной базы ГУВД и информационных баз некоторых банков. Воистину: Россия – страна возможностей. Так вот: судя по имеющимся сведениям, ни Шушкевич, ни Богомолов, ни даже мать последнего не открывали никаких счетов и не приобретали какую-либо недвижимость. Правда, это тоже ничего не доказывает. Вот получи я подобную информацию – это было бы в известной степени доказательством.

Впрочем, деньги эти наверняка всплывут, только чуть позже. А пока они вполне могут быть закопаны на даче у Шушкевича в огороде – приходилось мне с подобным сталкиваться. Хотя сегодня значительно проще абонировать сейф в банке.

И четвертое: странный звонок Глебова Берднику. Что за фигура Богомолов, если в его присутствии надо обсуждать конфиденциальные вопросы. Или же Константин Михайлович прав: Глебов почувствовал опасность и хотел привлечь внимание друга? Тоже – загадка.

– Привет еще раз!

Людмила встречает меня внизу, на проходной бизнес-центра. Это разумно, поскольку мое частое появление у них в офисе может возбудить нездоровое любопытство окружающих. К тому же, если я правильно помню график, сегодня на смене как раз Богомолов.

Самого начальника службы безопасности центра на месте уже нет, но вахтер Геращенко о моем визите предупрежден. Мы проходим в небольшой закуток, где расположены служебные помещения охраны и где мы можем спокойно побеседовать вдали от посторонних глаз.

Дежурство третьего сентября мой собеседник хорошо помнит. По графику он должен был выходить в вечер, но как раз в тот день «Зенит» играл с «Торпедо». Поэтому Петр Григорьевич заранее договорился с коллегой, который заступал в день, чтобы сменами поменяться. Тогда бы он как раз после дежурства на стадион Ленина успевал. Мужчина так и сказал: стадион Ленина.

– Я, уважаемый человек, за последние тридцать лет лишь считанные матчи «Зенита» пропустил. И всегда на стадион хожу – в любую погоду. Футбол по «ящику» смотреть – все равно что цветы в противогазе нюхать. Раньше, когда на Кировском играли, оно, может, и попроще было, но играли лучше. Толку с этих легионеров.

Словом, Геращенко заступил с утра, а где-то ближе к концу дежурства тот коллега неожиданно звонит: «С женой, – говорит, – плохо. „Скорую" вызвал – ждем. Так что выручай, Григорич, отработай и за меня. Потом сочтемся…» Ну, тут уж куда денешься – все ж люди, у всякого может случиться. Пришлось оставаться на сутки. Хорошо, хоть билет не пропал – успел до сына дозвониться, и тот заехал, забрал.

Что касается самого существа вопроса, то рассказ Петра Григорьевича меня ничуть не удивил. Ждал я этого.

Уходил-таки Богомолов вечером! Где-то сразу после восьми, поскольку как раз только недавно второй тайм начался. Телевизор-то начальство не разрешает во время несения службы смотреть. Был у них раньше маленький такой телевизорик, специально вскладчину покупали, так заставили убрать. Все ж работа есть работа, отвлекаться нельзя. Но у Геращенко карманный транзистор имеется, с наушником. В карман спрятал, проводочек протянул – со стороны и не видно. Так что трансляцию в прямом эфире слушал, отсюда и время примерное может сказать. Часы-то в холле висят, но он на них не смотрел. Зачем? Дежурить все равно до утра.

Богомолов к турникету подошел, по карманам себя похлопал: «Ой, – говорит, – пропуск свой наверху оставил.» Ну, человек-то в лицо давно известный, поэтому вахтер его так выпустил. А вот когда тот вернулся – Петр Григорьевич точно сказать затрудняется. Но поздно довольно-таки – что-нибудь около одиннадцати, а то и позже. А Богомолов, кстати, когда пришел, то счетом поинтересовался – он ведь тоже болельщик. Еще, помнится, поболтали немного, посетовали, что не смогли на своем поле выиграть – по нулям разошлись.

– Что ж, Петр Григорьевич, спасибо вам!

– Да не за что. А, коль не секрет, что Юрка натворил-то?

– Нет, теперь уже не секрет. Раз вернулся, как вы говорите, до полуночи. А точно он больше не выходил?

– Это сто процентов, уважаемый человек. У нас другого выхода из здания нет.

– Тогда он совсем не тот человек, которого мы ищем.

– Ну, и ладно. А то ведь Богомолов, если хотите, сейчас как раз тут – на службе.

– Да чего нам встречаться? Поеду лучше домой – отдыхать. Но вы все равно не говорите Богомолову о нашем разговоре. Кому приятно, если им милиция интересуется? Будь ты даже невинен, как дитя, – все равно нервничать начнешь. Всего вам доброго, и спокойного дежурства!

Выйдя на улицу, я не спеша закуриваю.

Ну, вот и все, кажется. «Quod erat demonstrandum» – «Что и требовалось доказать». И на все про все мне потребовалось лишь пять дней. Вернее, шесть – Богомолова мы возьмем завтра, а сейчас пусть спокойно отдежурит. Хвастаться не хочу, но гордиться есть чем! Причем не только гордиться, но позволить себе, наконец, расслабиться. Не забыли, что у меня квартира пустая?

Достав из бумажника визитную карточку Ольги Борисовны Груздевой, беру в руки мобильник, но набрать номер не успеваю. Справа от меня неожиданно раздается сигнал клаксона – увлекшись, я оказался на пути выезда с огороженной автостоянки перед зданием центра. Делаю пару шагов в сторону, уступая дорогу элегантному красненькому автомобильчику. Тот, чуть прибавив газу, аккуратно выезжает через импровизированные ворота и выруливает на площадь, вливаясь в поток машин, двигающихся по Ленинскому проспекту. Я задумчиво провожаю машину глазами.

Есть у Карела Чапека замечательный рассказ, который называется «Поэт». Его, кстати говоря, частенько вспоминают авторы учебников по криминологии, поскольку описанная там ситуация достаточно показательна. Суть истории в том, что некий поэт Ярослав Нерад становится свидетелем дорожно-транспортного происшествия, в ходе которого автомобиль сбил пожилую женщину и с места скрылся. Номер машины Нерад не запомнил, и вообще полицейскому инспектору Мейзлику в ходе разговора поначалу не удалось выжать из него никакой мало-мальски полезной информации.

«– Можете вы сказать, какая это была машина? Открытая, закрытая, цвет, количество пассажиров, номер?

Поэт усиленно размышлял.

– Не знаю, – сказал он. – Я не обратил на это внимания.

– Припомните какую-нибудь мелочь, подробность, – настаивал Мейзлик.

– Да что вы! – искренне удивился Нерад. – Я никогда не замечаю подробностей.

– Что же вы вообще заметили, скажите, пожалуйста? – иронически осведомился Мейзлик.

– Так – общее настроение, – неопределенно ответил поэт. – Эту, знаете ли, безлюдную улицу. длинную… предрассветную… И женская фигура на земле…»

И тут вдруг выясняется, что под впечатлением увиденного свидетель набросал стихотворение, которое тут же зачитал инспектору. На первый взгляд, это была авангардистская белиберда, но именно она и позволила, в конечном итоге, установить не только цвет скрывшегося с места происшествия автомобиля, но и цифры на его номерном знаке.

«О шея лебедя! О грудь!

О барабан и эти палочки – трагедии знаменье!»

Все оказалось довольно просто: шея лебедя – двойка, грудь – тройка, барабан с палочками над ним – пятерка. Через пару дней водитель коричневого автомобиля номер «235» был задержан.

К чему это я? Да к тому, что ваш покорный слуга, являющийся, по образному выражению Сереги Платонова, «ментом с зачатками художественного образования», в первую очередь – все же мент. Но с зачатками! Посему замечаю как «общее настроение», так и необходимые детали. Возможно, не сразу придаю оным должное значение, однако в памяти они так или иначе запечатлеваются. Власов с авторучкой в левой руке – убедительное тому доказательство, не так ли?

Вот и сейчас я запомнил не только цвет машины, но и марку, а заодно и номер. Это был красный «фольксваген-поло» с номерным знаком «У 278 МН 78». «Два – семь – восемь…» Комбинация легко запоминается – с нее начинается большинство номеров телефонов ГУВД.

И еще. Ваш покорный слуга обратил внимание на одну мелочь. Даже не мелочь – безделицу. Точнее сказать – безделушку. Забавную такую безделушку в виде двух пушистых игральных костей, болтавшуюся на зеркале заднего вида за лобовым стеклом «фольксвагена». Правда, это, строго говоря, не безделушка, а автомобильный дезодорант. Но свидетель Новоселов, заметивший вечером третьего сентября возле подъезда, где жил Глебов, некую «дамскую» красную машину, абсолютно прав: кости эти должны здорово мешать при езде.

Вы, вероятно, удивлены, что я рассуждаю об этом с таким ледяным спокойствием? А что мне прикажете делать? Выбегать на Ленинский проспект, размахивая служебным удостоверением, и бросаться под проезжающие автомобили, дабы начать преследование? «Я из милиции, мне нужна ваша машина…» Подобные номера проходят только в американских боевиках, а у нас за это можно получить по физиономии, причем разводным ключом. Да и нет, откровенно говоря, никакой нужды суетиться. Я же только что сказал, что детали всегда примечаю. А посему разглядел не только номер и болтающиеся на зеркале кубики, но и того – вернее говоря, ту – что сидела за рулем.

Это была уже известная нам медноволосая красавица – Людмилина секретарша. Марина, если мне память не изменяет.

Скорее повинуясь годами выработанной привычке, чем следуя каким-то невнятным подозрениям, я тут же связываюсь с дежурной частью конторы. За пультом оказывается Юра Ермолаев, еще два года назад работавший у нас в отделе, а затем перешедший в дежурку из-за графика «сутки через двое». Записав номер машины, он перезванивает мне буквально через три минуты. То, что я от него слышу, заставляет вашего покорного слугу недоуменно застыть на месте. Владельцем упомянутого «фольксвагена» является не кто иной, как. господин Бердник.

Так вот, оказывается, какой именно «юной знакомой» он сделал подарок! Не зря я говорил вам, что девушки подобного типа обычно нравятся стареющим мужчинам. «Коль женщина тебя моложе – любовь обходится дороже».

Кого это, интересно, Константин Михайлович цитировал?