Прочитайте онлайн Изгои | Глава 6. Неудачники.

Читать книгу Изгои
4716+725
  • Автор:

Вот так и верь бабью! Сама на шею вешалась. Ведь и повода не давал. Все шло на мази. За что ж лажанула? — недоумевал Шнырь.

Все они такие! — ругался Чита.

Это ты про баб? — спросил Пашка.

А про кого ж еще? Сучьи выродки!

Ну, не скажи! Средь них случаются такие, мужикам потянуться!

Тогда чего ты тут застрял? Валил бы к ним! — оглядел Пашку Чита.

Я отпуск от них взял, — рассмеялся мужик простодушно.

Декретный иль венерический?

Бессрочный!

Во, кобель! У тебя днем отдых, а ночью течка? Всю жизнь — март. По десятку баб за ночь огуливает и все он в

Ну, это ты загнул! Десятка — многовато за ночь. Желание есть, но возможности не позволяют. Хотя, не в том суть. Бабу душой любить надо, а не телом. Тогда ответное получишь!

Душой? Это той, что у тебя про меж ног мотается? Вон, Ванька полюбил, а ответ все трое схлопотали! Не многовато ль? Чуть не загробились в ментовке. Ты тут еще трандишь про душу, — недовольствовал Кузьмич.

Одна такая завелась, при чем другие? — не соглашался Пашка.

При том, что исключений в этом правиле не бывает! — вставил Шнырь.

Еще какие! Ну, что вы знаете про баб? Обожглись на своих и все тут! На всех женщин обозлились! Никто даже оглядеться не захотел. Вот в том ваша ошибка! — не сдавался Пашка.

Да вон, Шнырь огляделся! Только ль он? У каждого и теперь душа болит. Не то на край света, на самую свалку от них сбежали!

Но бабы и тут имеются!

Это уже бомжихи! Свои в доску! Алкашки первого сорта! Они не те…

Глянь! А какая разница? Тамарка тож в бомжихах дышала. Коль была сукой, так ею и осталась, — не согласился Финач.

Сыщу в городе, голову сорву! — скрипел зубами Чита.

А зря вы, мужики, ерепенитесь! Томка может и дрянь, но не дура! За жизнь свою зубами держится. Вон как отплатила за свое! Памятливая бабенка. Хитрая! Всех вокруг пальца обвела, сама сухой осталась.

Замочим! — пообещал Финач мрачно.

Да стоит ли? Такую беречь надо! Как гордость свалки! Думаете ей некуда приткнуться? Без крыши не останется. Небось, валяется у следователя под боком и над нами хохочет, рассказывает, как от разборки смылась! А тронете ее: всем хана! Она, конечно, предупредит о расправе, какую ей готовили. Вот и посудите. Тронь ее хоть пальцем, за нее ответ держать станем всем хором, но и от Чикина не отмажемся никогда! Всех сгребут подчистую. А то, что она говорила, к делу не пришьешь, нет у нас доказательств. Томка ни за что добровольно не расколется. Ну, а нас даже провоцировать станет. Чтоб самой очиститься. Ей и всего-то нужно было со следователем встретиться. Предупредить. Что ему вякнет из нее клещами теперь не вырвать. Доперли? Так что пальцем ее не трожьте, коль дышать охота. Ни одного волоса с ее головы не вырвать! Иначе башками ответим, — говорил Павел.

А знаете, он прав! — согласился Иван Васильевич.

Выходит, у рыть не можно? Так хоть харю ей начистить?

Нельзя! Не замечай ее!

Нет! Я так не смогу! Знать и молчать? Ни за что! Пусть не здесь, но в городе замочу! — артачился Чита.

Она одна уже нигде не появится. И пришить не успеешь, помешают. К тому же всех нас подведешь, — осек Павел.

Бомжи, поспорив еще час, все же согласились с ним, вспомнив кстати угрозу Тамары, брошенную Шнырю.

Не случайно ляпнула. Выходит, надо сдержаться. Даже если утром она появится на свалке.

Но и утром, и днем баба не пришла. Ее исчезновение восприняли бомжихи по-разному. Иные откровенно радовались, другие жалели заблудившуюся в бедах. Были и равнодушные к ее судьбе. Но большинство с настороженным любопытством ожидало возвращения: хоть какое-то событие, а может и мордобой случится. Обычно здесь били мужиков за украденное спиртное. Это считалось грехом. За такое измолачивали до полусмерти. Но баб не били никогда. Здесь же случай особый, потому ожидали развязку. Но она затягивалась.

Устав от ожиданий, бомжи стали разбредаться со свалки в поисках пропитания куда глаза глядят.

И только Иван Васильевич никуда не решился идти. Он лежал на тряпье в своей хижине, думал о своем.

Нет, не о Тамаре. О семье…

«Как поступить? Позвонить, значит, прийти. Выходит, вернуться? А готов ли он к тому? Стоит ли? Ведь

слова женщины лишь звук. Ими не склеишь сломанную жизнь, семью. Прийти, значит, признать ее правоту во всем. Хотя и просила она прощенья, но кто о том знает? Да и что оно значит? И, главное, как жить с нею, зная все? А ведь прийти можно, лишь перечеркнув, переступив и простив все прошлое! Нет! Не могу», — ворочается, не соглашаясь, а перед глазами ее лицо.

«Я буду ждать», — вспоминает слова, которые запомнились, запали в душу, но разум не соглашается.

«Она из командировок не дождалась. На тряпки и хахалей променяла семью. Теперь, когда никому не нужна стала, решила вернуть. Надолго ли? Как старую куклу из нафталина достанет. Ей-то что? Надоело всюду самой крутиться. Захотела горб оседлать. Неважно чей. Какой первый подвернется. Прикидывается одумавшейся, поумневшей. С чего бы так-то? От легкой жизни отвыкают трудно. Чуть минет лихо, на первого гостя променяет. Нет! Не буду звонить! Я еще не свихнулся!», — решает для себя Иван Васильевич.

Но откуда-то изнутри слышит другой слабый, неуверенный упрек: «А ведь к детям звала: «В них и твоя кровь». Они взрослеют. Пусть научатся от тебя самой великой мудрости: уменью прощать без упреков. Без этого как станут жить? Чужие убеждения не подействуют. И только самому можно доказать…».

«Кому нужны эти жертвы, иль не сыт ими еще? Столько пережил, чтобы снова сунуться головой в омут? Вторично уже не выберешься из него живым!» — спорит разум, заглушая сердце.

«Нет! Не буду звонить!» — упрямо твердит человек и держит себя в хижине силой, боясь выйти наружу, вдохнуть весеннего воздуха полной грудью, поверить, что жизнь не кончается.

Три дня не выходил из лачуги Шнырь. Лишь по глубоким сумеркам присаживался к мужикам у костра Слушал, как они провели эти дни, что нового увидели и услышали в городе.

Сегодня дочку встретил в трамвае, домой ехала. Аж заплакала от радости, когда увидела. Всего об- целовала. Домой звала. Я ей и сказал: «Не могу! Чужой я там». Так она обещала мать прогнать вместе с бабкой! Но я запретил. Зачем все менять? Ничейным стал я. А надевать цепь на шею снова не хочу. Так-то и расстались: она в слезах, у меня вся душа запеклась, — говорил Дмитрий.

Меня старуха на базаре тож укараулила! Хвать за шкурку и блажит: «Ты куда, старая шелупень, сбег от семьи и хаты? Мы ж тебя за упокой цельных два года пропиваем, а ты навовсе живой, чтоб твои глаза повылазили! Где лихоманка носит беспутного? Аль к какой распутнице пристал? Во, какую рожу отожрал! Куды свою чахотку дел? Дома, выходит, придурялся?». «Отваливай, старая кошелка! Я лишь здоровый нужон был! Хворого в сарай кинули, мол, сдыхай сам по себе, чтоб глаза не видели! А я отдышался середь доброго люда. И боле знать вас не желаю. Отпетого в красный угол не сажают!», — ответствовал я ей, — рассмеялся Кузьмич и добавил: — Ох, и гналась за мной! Цельных три квартала! Все бегом, юбки подобрав. Про срам запамятовала. Голосила, мол, одумайся, старый хрен! Ить хоронить станет некому! Оборотился я и ответствовал, что подыхать и не собираюсь. Живу как мужик! И человеком себя чувствую! И свою судьбину, сменю на бабу и сродственников. Оне только и горазды отпеть! Даже заживо! — вздохнул Кузьмич.

Тамарку никто не видел? — спросил Шнырь у мужиков.

Пашке встретилась! Эй, Павло! Ходи к нам. Трепни, как с фискалкой свиделся? Шнырь интересуется! — позвали бомжи мужика, присевшего к бабьему костерку. Тот неспешно подошел, сел напротив Ивана Васильевича.

Где увидел ее? — спросил Шнырь.

В пивбаре! У мужиков охлебки клянчила. Фингал под глаз ей кто-то успел нарисовать. Ну, я и спроси: «Чего смылась? Иль заклеила пархатого? По тебе кое-кто тоскует!». Она аж глаза на лоб выкатила, а я ей дальше заливаю, — оглядел Пашка изумленно молчавших бомжей и продолжил: — «Как ты ласты сделала, он с хижины не вылезает. Все вздыхает, лежит, не ест».

Срать разучился! — вставил Кузьмич.

Зачем ты ее зовешь? — не понял Шнырь.

Она не слышала нашего базара и смылась враз после разговора с тобой. Пусть не вешает следчему, что боится нас. Пусть не возникают здесь менты. И она не думает, что тут ей мстить собираются. Коли достанет за душу, все можно устроить, но не на свалке и не своими руками.

Да я смотреть на нее не хочу! — чертыхался

Шнырь.

Не в тебе дело. Пойми, если она нашего базара не слышала, обязательно придет.

Зачем? Кому она здесь сдалась?

А ты и впрямь был плохим юристом.

Почему? — удивился Иван Васильевич.

От бабы, какая в сексотах, всегда много нужного узнать можно. Нет, не перебивайте! Не только по делу Чикина. Его, кстати, закрыли. Прошли сроки. Ищут убийцу средь мужиков. Кажется, давно поняли, кто грохнул. Только признать убийцей Томку не хотят. Почему-то невыгодно. На свободе она им нужнее.

Не понял! — засомневался Шнырь.

Чего понимать? Ты б видел ее: умыта, причесана, одета сносно. Клеится не ко всяким, а с выбором, «по наколке». И не хлещет как раньше. Снова слушать научилась. Короче, вернуться решила в город, выкарабкаться, но уже насовсем. Кого она топить станет, чтоб наверху оказаться, не знаю. Лишь бы не нас. Но и нам еще нужна будет по старой памяти. Это душой чувствую. Якорь у нее здесь остался. Вот только вспомнит ли о нем? Придет ли? Во всяком случае, пусть нас не опасается.

Зачем она тут нужна? — удивился Чита.

Хотя бы затем, что твоего компаньона высветила, какой тебе кидняк устроил. Теперь он попался на липовой декларации, налоги не платил. А нынче и вовсе под молоток пошел. Все имущество фирмы с аукциона. И ты, если мозги не проссышь, свое вернешь.

Чита челюсть уронил от неожиданности.

Время не теряй: заяви о своих правах. И Томка по старой памяти поможет, если, конечно, отбашляешь, забыв все прошлое. Она сама предпожилась.

Вот так дела! — удивился Шнырь.

А чего ж ты сразу не сказал? — удивились мужики.

Шныря ждал! Для него тоже новость имеется! — улыбался Павел загадочно. — В одной фирме юрист нужен! Но очень цепкий. Хозяйственник! Чтоб гражданский кодекс знал лучше мамы родной. Коммуникабельный и подвижный. Там навар обещают путевый. И требуют мужика со стажем и опытом!

Ты че? Спятил, придурок? Сразу двоих фалу- ешь в город? Вернуться? Уйти от нас?

Он сам фискал!

Скурвился, падла! Посеял, кто мы есть?

Его Томка купила за пиво!

Кончай базар! Меня никто не купил!

Вали сам отсюда, коль у нас не по кайфу! — орали мужики.

Тихо, дружбаны! Павло не брехнул ничего плохого. Он сказал, а решение за нами. Коль верно все, это здорово, что о нас в городе помнят и не так хреново, как казалось! — усмирил бомжей Иван Васильевич.

Прохвост этот Павло! Повсюду свой навар умеет снять. Даже с Томки! Во, налим! Ежпи так и дальше, он за полгода всех в город выманит, и прости прощай вольная житуха. Из свободных мужиков опять в подневольники. Верно, не одну Томку менты к нам приклеили, — прищурил свой единственный глаз обрюзгший заросший Камбала.

Кстати, тебе первому вернуться в город надо. Бегом туда мчаться!

С хрена ли? Чего я там забыл?

Сожительницу твою машина сбила, а дом под снос списали. Новое жилье дадут. Но кому?

Как машина сбила? Когда? — растерялся Камбала.

Пьяная под колеса попала. Уже ночью. Вряд ли продохнет, а дом без присмотра уже третий день. Снесут бездарно, ни за понюшку табаку. И снова в дураках останешься. Как и тогда, когда свою квартиру за копейки спустил. Да так, что уже ничего сделать не мог, когда протрезвел. Ты у сожительницы был прописан?

Конечно! Даже в домовой

Беги, дурак! Верни свое! И не меня, а Томку благодари! — напутствовал Павел.

С чего это она так раздобрилась? — засомневался Финач.

Это как раз понятно. Мести нашей опасается. За пережитое в ментовке! И чтобы не прижучили ее за все, решила отпахать, чтобы самой дышать спокойно! — догадался Шнырь.

В самое очко! Что скажешь? Не зря о тебе и нынче помнят в городе! — улыбался Павел.

Мужики ничего не успели сообразить, а у костра уже поубавилось бомжей.

Пыхтя и чертыхаясь, торопя самого себя, подгоняя последними словами, бежал в город Камбала.

Когда-то кузнецом работал человек. Семью имел крепкую, дружную. Троих детей растил. Трое сыновей… В один день вместе с женою их не стало: грибами отравились. Сами собирали их, не знали, что пыльца поганок, осевшая на рядовках, так опасна.

Он не любил грибы. Не ел их никогда, потому остался жить… Себе на горе. Пять лет сиротствовал. Жизнь потеряла всякий смысл. Он целый год не уходил с кладбища, а потом запил по-черному. Как выгнали с работы, как пропил квартиру почти не помнил. Его лечили в больницах от запоев. Помогало ненадолго. Вот там он и познакомился с сердобольной санитаркой. Та жила в своем домишке, неподалеку от больницы. Она тем и славилась, что пережила пятерых своих мужей. Никто не оставил ей ребенка, и жила баба в старой избе одинокой кочкой. Никто из знавших ее не хотел стать шестым покойником. А потому целых десять лет маялась в одиночестве и решилась сама себе сыскать мужика. И нашла Никиту.

Ничего, нормально жили. Сожитель бил не так уж часто. Прежние куда как круче ее метелили за грязь, за пьянство, за никчемность и неразборчивость.

Этот оказался терпеливее и спокойнее других. Он не требовал стирать рубашки, гладить брюки. А когда в доме становилось очень грязно, сам подметал полы, выносил мусор и мыл стол. Он никогда не упрекал ее ни в чем. Был неприхотлив в еде и не обращал внимания, как выглядит сожительница: умыта ли, как одета и причесана. Бил, когда заставал с собутыльниками. Порой она не могла сказать, откуда они взялись и как их звать. Один из них, вот ведь незадача, вступился за бабу и выбил Никите глаз. Кузнец и не заметил его, упавшего под стол. А когда увидел, одного глаза уже не стало. Вот тогда впервые он измолотил сожительницу от души. У той от макушки до пят живого места на теле не осталось. И баба, пригрозив Никите милицией и тюрьмой, велела убраться прочь и навсегда. Он ушел послушно, не переча. И ни разу за все время не навещал ее. Уйдя в бомжи, а больше деваться стало некуда, убедил себя, что в семейной жизни ему не повезет, потому как он — самый горький неудачник на земле. Оттого за все годы не смотрел ни на одну бомжиху. И ни по какой погоде не пожелал себе бабу даже на короткий миг.

Никита бежал в город. Нет, не для того, чтобы похоронить сожительницу или помочь ей встать от болезни. Его интересовала квартира. Он устал от бродяжничества, постоянного холода и голода, от зловония свалки и грязных заросших рож. Как надоело ему всякий день вытаскивать из мусорных контейнеров остатки чужой жратвы, носить обноски с покойников и валяться ночами на голой земле, дрожа всем телом. Как хотелось согреться. Но где? Он перестал верить людям, одичал и озверел.

Может потому, увидев дом пустым, а сожительницу мертвой, забыв все прошлое, благодарил усопшую, что, умотавшись на тот свет, оставила ему тишину для души и крышу над головой.

Он стал первым, кто не захотел вернуться на свалку к бомжам.

Никто из людей не понимал, как может человек, ложась в сумерках, спать до обеда и, не выходя из дома ни на шаг, считать себя самым счастливым на земле…

Камбала первым из бомжей вспомнил свое человеческое имя и каждую ночь, ложась спать, закрывал двери на все запоры, чтобы даже случайно, мимоходом на миг не ворвалось в его жизнь прошлое…

Той же ночью исчез в темноте худой замызганный мужичонка, какого не только бомжи, а и все бродячие псы и кошки считали за всамделишную обезьянку, чудом стерпевшуюся с лютыми зимами и снегами. Кличка Чита уж очень подходила к его плюгавой внешности. К тому ж и одевался несерьезно. Даже зимой носил шортики в лупастых ромашках, схваченных подтяжками на узких плечах. Широченная, не по размеру, клетчатая рубашка, носки с рваными пятками и грубые не по размеру кеды были всем гардеробом человека, не обращавшего внимания на свой внешний вид. Он лучше всех знал, что одежда далеко не главное в этой жизни. Она ничего не скажет о хозяине и не изменит его судьбу.

Никто из бомжей даже не догадывался, как терзает мужика беда, вышвырнувшая его на улицу из роскоши.

А ведь жил! Не просто жил, но и радовался каждому наступающему утру. Считал, что счастье держит за руку, и не предполагал, как неожиданно резко все может измениться.

Он жил легко: менял девиц, не задумываясь, питался только в ресторанах, имел стильную квартиру, обставленную в европейском стиле. Он редко ночевал в ней. Чаще снимал на ночь валютную подружку и проводил время в номере гостиницы, чтоб не высвечивать свое жилье.

К девицам не привыкал и не привязывался. Ни одну не пустил в сердце. Расставаясь утром, не назначал повторной встречи. Он верил лишь друзьям, с какими дружил с самого детства, каким был обязан всем, что имел. Они стали для него надежной опорой, крепкой стеной, за какою можно было спрятаться от всех невзгод и потрясений.

Юрий считал себя равным средь них и с прочим окружением держался высокомерно. Ведь в свои двадцать девять он достиг того, о чем и не мечтал. Он был президентом крупной фирмы, чьи филиалы были рассеяны по всей России и торговали импортными товарами, удивляя люд разнообразием ассортимента и качеством самым высоким, самым лучшим, без единого замечания.

Но случился обвал рубля. Внезапный как стихия. Он мигом сказался на судьбе друзей. Какие прибыли? О них остались одни воспоминания. Цены выросли, поток товаров прекратился. Надежд на будущее не было.

Решили начать свое дело, свой бизнес вдвоем с Вадимом. Другие отказались: решили выждать время. А Юрий не хотел медлить и поторопился. Он привозил на продажу мебель. Вадим, продавая ее, должен был делить прибыль пополам. Но мебель не раскупали. Какие там транспортные и торговые накрутки? Не устраивала цена изготовителя… Вадим сменил профиль, и вскоре вместо мебели начали завозить ковры.

Уж теперь-то вылезем! Выкрутимся!

А через месяц уже выставили посуду. Спустя полгода Вадим внезапно исчез, оставив в магазине два десятка дешевых сервизов и совсем пустую кассу.

Его искали по всему городу, но партнер словно растаял. Молчал сотовый телефон. Поиски ни к чему не привели. А через неделю обнаружились громадные долги, какие тянулись хвостом еще со времени торговли мебелью. Ни пылинки не оставили на складе кредиторы. Судебный пристав описал даже телефонные аппараты, столы и стулья, само помещение и склад. Но и этого было недостаточно. Юрке стали в открытую угрожать Никто из кредиторов, а средь них были и бывшие друзья, не верили ни одному слову и требовали деньги.

Нет у меня! Доходами Вадим занимался, вся касса у него. Я лишь товары завозил. И верил ему! — оправдывался как мальчишка.

Ты верил? Ну, вот что! Не выложишь в три дня, размажем! — ткнули дулом пистолета в висок для убедительности.

Да где возьму? Вы много лет знаете меня!

Ты что? Долбанутый? Мы тоже хотим жить. И дали вам на раскрутку под проценты. Ни копейки до сих пор не получили. Какое нам дело, куда вы их дели? Работали вместе? Вот и верни! Нам неважно, он иль ты долг положишь! Ждать надоело. Искать его мы не станем. Это твоя проблема. Захочешь дышать — найдешь выход.

И нашел. Отдал квартиру и все, что в ней имелось, что копил и берег.

Отдал. А как иначе? Если смерть грозила быть мучительной, долгой, унизительной.

Друзья всю ночь подсчитывали, остался ли за Юркой долг или можно сказать, что рассчитались?

Юрка знал их с детства и только в ту ночь понял, что никогда не имел друзей.

Они ушли под утро, забрав ключи от квартиры. Вывели Юрку на лестничную площадку, разрешив взять из вещей лишь брезентовую куртку.

Ты еще должен! Пять штук баксов за тобой осталось! Но у тебя ни хрена нет, а вот Вадима попробуем достать! Остаток выдавим из него через своих в угрозыске.

Дайте хоть что-нибудь на жизнь! — попросил

Юрка.

На жизнь? Тебя придушить надо! Столько с долгом мурыжил, гад!

Ишь чего захотел?

Пошли! Всю ночь работали. Хоть пару часов отдохнем! — заторопились в лифт.

Юрка стоял как обманутый пацан в домашних тапках и в пижаме.

«Куда теперь? Ничего не осталось. Да и… не было, — полез на чердак. — Хватит с меня. Устал. Надоело все. И эта жизнь… Чего она стоит, если я в ней самый невезучий».

Снял бельевую веревку, стал делать петлю.

Ты че, блядь? Крыша поехала ненароком? — услышал за спиной и присел от внезапности, не зная, что ответить заросшему бомжу, ставшему перед ним стеной.

С чего вздернуться вздумал? На бутылку не хватает? Иль бабу застукал с хахалем?

Подставил меня друг! — искривились губы, и Юрий заплакал так горько, как никогда в жизни.

Враги мокрят враз. И только друзья вначале высасывают кровь, чтоб самим дышать было чем! Ты не первый, не последний, кому друзья перекрыли кислород. Ну и хрен и ними! Из-за них не стоит себя жмурить. Жизнь не кончилась на козлах!

А зачем она мне теперь? — хлюпал человек мокрым носом.

То не тебе решать! — подошел к веревке, перекинутой через балку. Снял ее, распустил петлю.

Ты, твою мать, кинь эти штучки! Слышь? Как тебя дразнят? — оглядел с ног до головы. Юрка еле доставал мужику до пояса.

Эдакий заморыш, жизни не видел, уже сдохнуть вздумал. Пошли перекурим! — легко повернул его вглубь чердака.

Они присели на балку, и недавний коммерсант рассказал бомжу обо всем, что с ним случилось.

Хер с ней, с твоей торговлей и деньгами! Дышал ты хреново, потому все не впрок. Поверь, есть много несчастней тебя и чище, совсем ни в чем, ни перед кем не виноваты. Их тоже выбросили. Но не так как тебя, а хуже, на самую Колыму. Ее перенесли, но и теперь не сыскали свою судьбину. Все отморожено и поморожено. А вот руки на себя не накладывали. Коль Господь дал выжить, значит, для чего-то. И ты не моги грешить. Верно, изменится в — привел на свалку и, выделив угол в своей хижине, предложил коротко: — Канай…

Шло время. Юрий давно стал Читой. Сдружился с тем, кто привел к бомжам. Он быстро освоился. Здесь все признали жалели и думал, что так и закончит свою жизнь на свалке среди бомжей.

Иногда видел в городе своих прежних друзей. Они отворачивались, морщились, делая вид, что не узнают его.

Юрия вначале обижало, а потом и смешило их отношение к нему. Они ни разу не окликнули, не позвали, не предложили поговорить или перекурить. Делали вид, что никогда не были знакомы с ним. И Чита с особой тщательностью оббирал их дачи и дачные участки, подвалы.

Ни одной картошки не оставлял, ни единого яблока не забывал на дереве. Все подчистую выносил к бомжам. Он бы и дачи спалил, но те были выложены из кирпича.

Что и говорить, обидно было, и, лишь послушав бомжей, понял, есть несчастнее его! Куда как сложнее им пришлось, но выжили.

Юрка не пользовался особым успехом у бомжих. Все бабы свалки предпочитали рослых крепких мужиков. Чите так не повезло. Уже будучи коммерсантом, носил рубашки и костюмы сорок второго размераростом походил на недокормленного подростка Оттого, если и уламывал какую-нибудь, то лишь за бутылку, да и то ночью, чтоб никто не увидел и на смех не поднял.

Мужики жалели его. Никогда не били. Делились даже последним глотком и затяжкой табака. Никогда не высмеивали.

Чита, обвыкшись, смирился с судьбой. И вдруг…

«Неужели нашли Вадима? Теперь его тряхнут! Но как мне свое получить?» — бежит человек в город, петляя между ям, кочек.

Дурак! При чем твои друзья? Они подали официальное заявление в милицию, и Вадима нашли через розыск. Теперь он в милиции. Идет следствие. Он, паскуда, открыл свою фирму в Рязани. Разжирел на твоих и их деньгах. Но дверца захлопнулась: птичка попалась в клетку. И пока с нее перышки не ощиплют во всех местах, воли не видать! Я могу помочь тебе. Но не за спасибо! — предложила Томка.

У меня ни хрена нет! Ты же знаешь. Отдам по результату! — обещал Чита.

По результату только с женой спят. А мне гони наличностью!

Да где возьму?

А у друзей! Теперь дадут. Их обязали вернуть тебе квартиру и все, что в ней имелось. Иначе сами попадут рядом с Вадимом. Уже за рэкет!

Мне они не отдадут. Вышибут! И все на том! — не поверил Юрий.

Тогда ребят угрозыска попроси помочь. Они твое дело быстро уладят, — посоветовала Томка.

В угрозыске долго не могли поверить, что стоявший перед ними бомж и есть тот самый коммерсант, какого они разыскивали не одну неделю.

Вот ключи от вашей квартиры. Приведите себя в порядок! И пока следствие по делу не закончится — ни шагу из города! Не забывайте являться по повесткам! — крикнули вслед бомжу, одуревшему от радости.

Он бежал домой, забыв, что может воспользоваться транспортом.

Мимо проезжали трамваи и автобусы, проносились такси, обдавая грязью с ног до головы. Он не видел их. Он спешил домой к себе, где так тихо и уютно, где можно сутками сидеть у телевизора, навсегда забыть свалку, куда столкнула его судьба, решившая вызволить из грязи.

«С недельку отдохну, приду в себя, а там возьмусь за дела. Когда с Вадима взыщут деньги, я сам открою свое дело. И никогда не возьму партнера! Никому не поверю. Теперь я сам знаю, что будет в ходу, на чем можно сделать деньги и никогда не разориться. Вот только бы скорее восстановиться мне, привести себя в порядок. И тогда я покажу этим козлам-друзьям, чего стоит моя закалка. Ведь не зря выжил! Теперь уж из моих рук никто не сможет вырвать ничего!» — побежал через улицу к своему дому. До него оставались считанные шаги.

Ох-х-х! — потемнело вдруг в глазах, и какая-то сила будто схватила за шиворот и швырнула человека из-под колес машины на тротуар под ноги людям.

Задавили! Сбили! Умирает! — кричала толпа, собравшаяся вокруг.

Юрка уже ничего не слышал. Он открыл глаза, увидел свой дом, окно квартиры. Оно быстро захлопнулось. В стеклах отразилось бездонное небо. Синее- синее как глаза той девчонки, какую любил еще школьником. Он не посмел ей признаться…

Чего тут кричите? Чего собрались? — подъехала патрульная машина.

Человека задавили, а водитель удрал! — сказал кто-то возмущенно.

Человека? Да это ж бомж! — брезгливо поморщился милиционер и, оглядев притихшую толпу, спросил: — Кто из вас видел водителя машины, совершившей наезд? Кто согласится стать свидетелем по делу?

Люди мигом потеряли интерес к случившемуся и поторопились разойтись.

Через секунды рядом никого не осталось. Только Чита… Маленький, окровавленный комок лежал на асфальте, раскинув ноги. Он все еще продолжал бежать к себе домой, где кто-то незамеченный безжалостно закрыл окно.

Он слишком спешил, но так и не успел убежать со свалки…

Вызывай машину! Пусть увезут труп в морг! — накрыли Юрку брезентом чужие руки.

По рации было передано сухое сообщение: «Бомжа сбили на улице Ленина. Перебегал дорогу на красный свет! Конечно, пьяный! От него вином как из бочки прет! Водитель скрылся! Никто не запомнил машину и номер. Видно, не успел затормозить…».

Ну, чего встали? Грузите и в морг. Хороните еще одного бродягу! — поторопили водителя подоспевшей спецмашины…

О смерти Юрия бомжи узнали сразу. Выпили на помин души. Скупо пожалели. Так и не поняли, куда и зачем торопился человек…

И только Павел сидел задумчивый, грустный. Ему очень хотелось увидеть Тамару. Она, словно почувствовала, появилась на свалке, когда стало темнеть. Ее увидели сразу, но никто не встал навстречу, не позвал в компанию. И баба, обойдя пару лачуг, поговорив с бомжихами, сама подошла к Ивану Васильевичу:

Ты ждал меня?

А это ты! Ну, здравствуй! — отозвался Шнырь, так и не ответив на вопрос.

Что нового в городе, кроме известного?

Тебе передали! Чего ж не пришел?

Что за место, где меня берут на работу?

Новая фирма. Частная адвокатская контора! Пока небольшая, зато название громкое — «Щит»! Как тебе? Звучит?

Меня не это интересует! Ты что ли ею заправлять будешь? — спросил напрямик.

У меня нет финансов! А потому заведующий -

другой.

Тебя берет на работу?

Да при чем тут я? Речь шла о тебе! Ты — сильный практик со стажем и опытом.

Сколько там получают?

По-разному. Сам знаешь, все зависит от категории дел и клиентов, но пока к ним обращаются лишь по гражданским делам: раздел имущества и квартир. Короче, пока ни одного уголовного дела в руки не попало, а потому и заработки — на хлеб без масла, — рассмеялась глухо.

А мне говорили «крупная фирма»!

Ну да! Перспективы там есть. С тем не поспоришь.

Почему сама не устроилась туда?

С жильем не определилась. Пока…

У мужа хочешь оттяпать?

Угадал! Свекровь сдохла! Он один в трехкомнатной. Думаю — великовата!

Смотри, чтоб тесно вам не стало!

Мне не будет! — усмехнулась в ночь.

Хотя и его потеснить можно как Чикина! — напомнил Шнырь и даже в темноте увидел, как вздрогнула Тамара.

— Я не войду к нему врагом. Только помирившись, на правах жены…

- у тебя есть шансы? — удивился Шнырь.

Но я же женщина! Зачем задаешь пустые вопросы?

Тамар! Скажи, зачем я тебе?

Про запас! Не хочу терять! Ты хоть и тяжелый человек с несносным характером, но как мужику цены нет! И равных не сыскать! Потому целиком тебя не отдам твоей жене! Понял? — обняла и прижилась к Шнырю всем телом. У того вся злоба на бабу из головы вылетела. Таких слов он от жены никогда не слышал.

Выходит, все же нужен тебе? — обнял за плечи бережно.

Конечно. Я не прощаюсь с тобой, а говорю «до встречи»! — поцеловала в щеку.

Выходит, ты настаиваешь на моем возвращении в город, в семью?

Это однозначно Ваня! И дело вовсе не в том, как тебя там примут. Куда они денутся? Обосрались со всех сторон! Сами не очистятся! И только ты сможешь очистить их.

А что случилось? — забеспокоился Шнырь.

Сам узнаешь дома. Я не полностью в курсе. Да и опережать не хочу.

Тамара! Скажи, что знаешь?

Жена теперь в челноки подалась. Дочь стала работать в школе, но зарплата — крохи. Не уложилась — стала подрабатывать в интиме. Путанкой.

Моя дочь — проститутка? — побелел Шнырь.

И это еще не все. Она больна. Заразилась от какого-то козла. И теперь ей осталось совсем недолго жить!

Врешь! Не может быть!

Вань! К чему мне трепаться?

Что у нее — сифилис?

Это было бы половиной горя. Такое лечится. У нее СПИД.

Откуда знаешь?

От врачей. Ее в больнице держат. Она многих заразила по незнанию. Хотели убить, но брат отнял. Успел.

Хоть сын остался чистым! — выдохнул Иван Васильевич.

Твой сын — рэкетир. За ним охотится уголовный розыск. Слишком много крови на его руках. Дома не живет.

Почему же Мария мне ничего не сказала? Ведь недавно виделись…

Отпугнуть боялась, не иначе. Кому охота в таком признаться, что после твоего ухода семья нараскоряку встала и развалилась в осколки. Небось, звала? Другого выхода у нее нет!

Звала, — тихо, горестно признал человек.

Вернись! Ради себя. И меня. Хватит с нас свалки! Выжили! Теперь пришло время брать реванш!

Пойми, себя не могу заставить вернуться к ней!

К себе домой вернись! Это важней всего! Стань эгоистом и больше не подставляй ей шею! Будь наездником, а не ишаком. Держись хозяином и ни в кого

не вкладывай больше душу. Никто из них того не стоит. Ты оказываешь милость им, возвращаясь в семью. Они это должны помнить всегда. И не теряй свое лицо и имя! Горько тебе! Но мне не легче. А ведь тоже придется простить. Только не сердцем — разумом. Так надо: прикажу и сделаю! Хотя глаза б его не видели!

Как жить по принужденью? Господи! Где силы взять? Лучше сдох бы, чем дожил до такого! Вся семья вразнос! — сел на землю Шнырь, обхватил руками голову: ломило виски.

Тебе сегодня плохо. А мне какого жилось? Свекровь отравить Но разве без его ведома делала? А на озере, когда в лодку меня позвал, знал, что плавать не умею. И перевернул на середине. Мое счастье, что под дном коряга оказалась. Я на ней и удержалась. Целый час не хотел обратно в лодку брать… Каково было жить после этого? А теперь наркотиками балует. Все, что нажили, на эту заразу спустил. Пустые стены остались. Я и на это согласна! Иду! Хоть и баба! Какая там любовь? Да от прошлого пепла не осталось, но надо самой хоть как- то зацепиться, встать на ноги, оглядеться, а уж потом разберусь, — призналась баба.

А может, ну их всех! Остаться здесь и забыть их разом! Ну, для чего новые муки? Сколько той жизни осталось?

Нет, Ваня! Сдохнуть в бомжах — не для меня! Так осмеют: лучшего не стоила! И прежде всего он! Я докажу, кто из нас чего стоит. И медлить нам нельзя. Мой квартиру загнать может, твои попередохнут до единого. А чтобы не так плохо было, станем с тобой встречаться иногда.

Но где? Приходить сюда, на свалку?

Зачем? У тебя еще дача уцелела. Пока не продана. Созвонимся и снова вместе.

Ну, а как? Вдруг он поднимет трубку, что скажу

ему?

— Ответь, мол, из бюро по трудоустройству. Есть

вариант работы, но хочешь переговорить лично. Когда я тебе позвоню, и жена поднимет трубку, назовусь клиенткой. Мол, хочу обратиться за защитой по делу и тоже «лично надо поговорить».

Иван Васильевич слушал женщину, но думал о своем.

Как ты близок и далек! Ты уже дома! Иди, не медли. Не раздумывай. Когда немного успокоишься, позвони мне! — встала Тамара и скрылась в темноте ночи.

Иван Васильевич не стал ждать утра. Решил уйти тихо, ни с кем не прощаясь, пока все бомжи спят. Он шел в город знакомыми тропками, ведущими к магистрали. Через полчаса он стоял у знакомой двери. За нею тихо: ни голоса, ни звука. Он позвонил, приготовившись ждать. Мария всегда крепко спала, и добудиться ее в четыре часа утра было мудрено.

Шнырь только потянулся к звонку во второй раз, как услышал шаги за дверью и голос жены:

— Кто?

Открывай! Я! — ответил удивленно и уверенно.

А я ждала звонка по телефону. Ты ж сразу навестить решился, — прижалась к стене.

Навестить? Ты что это? Все в детстве обретаешь? Я не в гости, домой пришел. Насовсем! Где дети? Буди их! Зови сюда! — приказывал жене, надеясь в глубине души, что Томка соврала.

Их нету дома, — тихо обронила жена.

А где они в такое время носятся?

Ведь взрослые уже. Разве укажу?

Ты — мать! Ведь так говорила мне?

Ох, Ваня! Легко лишь попрекать да указывать! Когда сам возьмешься, поймешь, что не так все просто.

Где дочь?

Простыла она. Теперь вот с гриппом в больнице лежит. Эпидемия полгорода свалила. Даже умирают от него…

Дай номер телефона! — потребовал жестко.

Рано еще! Глянь время: все спят, — напомнила жена, добавив: — Врачей нет покуда!

Где сын?

У друзей заночевал, а может, женщину завел, да не признается. Он уже взрослый. В таком возрасте с родителями не делятся секретами.

Чем он занимается? Дай мне его рабочий телефон!

Зачем? Сам объявится к вечеру, если девчонки к себе не утащат. Ты вот лучше сядь, поешь, помойся, переоденься, отдохни! А там и поговорим, — накрыла на стол.

Иван Васильевич пошел в ванную. Как давно он не пользовался ею, отвык, забыл. Может, потому так тщательно мылся, снимал с себя прошлую грязь, память и обиды.

Когда он вышел на кухню, Мария улыбнулась:

А ты ничуть не изменился. Все такой же, как прежде. Время тебя не тронуло.

Ошибаешься! Еще как измолотило! Внешне, может незаметно, но это для тебя. Мне лучше знать, что и как во мне менялось, — усмехнулся устало.

На столе уже все ждало хозяина. Даже запотевшие бутылки пива.

Для кого его купила? — спросил, прищурясь.

Сын покупал. Иногда пил. Это вот осталось.

Садись, давай отметим возвращение. Иль не рада? — глянул в глаза.

Жена вздрогнула: не таким знала, не тем ждала, а мягким и покладистым, уступчивым как прежде. Нынешнего словно подменили: колючий, подозрительный, напористый. Он, не спросясь, переоделся. Выкинул старье, в каком пришел. Значит, вернулся навсегда. Вот только чем обернется ей его возвращение. Чего ждать от него, от нового, неузнаваемого и неизвестного?

Дрожит баба внутренне. Не поймет, радоваться ей иль плакать? Ведь муж пришел. Но где он, тот ее Иван?

Ну, что сидишь? Со стола убери. Я отдохну с часок. Сын придет, ты разбуди меня. И к дочери сегодня съездим. Навестим ее, порадуем…

Мария открыла рот, но слова будто колом застряли в горле.

Ты что-то сказать хотела?

Иди, поспи. Потом поговорим, — поторопилась отвернуться, смахнула слезу со щеки.

Иван Васильевич приметил:

Чего ревешь? Чего не договариваешь? Что случилось?

Беда у нас, Ваня! Детки наши с тобой совсем с пути сбились! — заголосила баба, сорвавшись на вой, и рассказала: — Уж как старалась, рыбой об лед билась, чтоб продержать детей, довести их до ума. Да где там? Кое-как на еду и на одежду зарабатывала. На учебу самим пришлось… Вот и выкручивались. Поначалу дочка в притон пошла, потом сына друзья сманили в рэкет. Девка плакала, так не хотелось ей со всякими путаться, но что делать было? Другого выхода не увидела!

А ты на что? Иль кроме транды ничего не имеете? А где голова и руки? Лучше б в бомжихи свалила, чем скурвилась! — грохнул по столу кулаком так, что посуда зазвенела.

Никто иной, как ты надоумила! Сама этим пробивалась в люди и ее с пути сбила! Испортила дочь, теперь на кого пеняешь? Где она? Что с ней? Колись! — встал напротив, жена к стене попятилась.

Теперь в больнице, — ответила, заикаясь, и добавила: — Проглядели, упустили мы ее. Уже не вылечить. Она заразная. Домой не отпустят. И с нею видимся через стекло как в тюрьме.

Не мы, ты ее сгубила!

А где я взяла бы на учебу?

Кому нужна дипломированная покойница? И ей зачем такое образование? Другого выхода не нашла? Врешь! Могла продать дачу, квартиру! Перейти в меньшую!

Они не позволили, не дали. Да и надолго ли этого хватило б? На год! А дальше?

Лучше было бы оставить институты обоим, чем терять все одним махом!

До того и мы дошли, но поздно, — призналась

Мария.

Сын где теперь?

В бегах! Разыскивают его!

За что?

Говорят, будто убил он кого-то. Но это брехня! И он мне клялся, что никого не отправлял на тот свет. Не виноват!

А кто признается?

Мне б он сказал!

Он приходит? Хоть появляется здесь?

Навещал неделю назад. Теперь боится: за квартирой следят и даже разговоры по телефону подслушивают, поверяют почту. Я сама это вижу.

Дожили! Докатились! Ладно! Я сам его делом займусь. Узнаю, виноват или нет? И к дочери съездим! Надо узнать, так ли все безнадежно? — лег в постель, но сон словно посмеялся над ним.

Нет, не пустили Ивана Васильевича к дочери. Объяснили, что ей вредны всякие переживания и встряски, что она к ним не готова и не переживет…

В угрозыске ему показали дело лишь после того, как Иван Васильевич устроился работать адвокатом. Сам сын домой не появлялся.

Целую неделю до глубокой ночи тщательнейшим образом проверял все доказательства, улики. Их было слишком много.

«А вот здесь — явная ложь!» — делал выписки для предстоящей защиты.

«Уж своего я отстою в процессе! — думал человек, кропотливо собирая по крупицам доказательства в пользу защиты, но возвращаясь домой, переживал: — Пока я здесь хочу помочь ему, он там может такого наворочать».

Иван Васильевич вздрогнул от телефонного звонка, поднял трубку:

Приезжайте в морг на опознание. Кажется, вашего привезли! — узнал голос патологоанатома.

Он ничего не ответил, лишь повернувшись к Марии, сказал зло:

Одевайся! Поедем вместе!

Куда так поздно?

К сыну! Вот и свидишься! Доигралась, стерва! Всех порастеряла мать, грязная блядь! — подтолкнул в спальню переодеться.

Он в милиции? Их поймали? Но ведь теперь ты защитишь? — пропустила мимо ушей злую брань.

Мария, увидев сына на железном столе, рухнула на пол. Иван Васильевич выволок ее из морга, сунул под нос нашатырь. Когда Мария задышала ровнее, подошел к патологоанатому:

Сам видишь: пять выстрелов… Тут и одного хватило бы.

Кто ж его? Милиция?

Своя у них была разборка. Видишь, еще трое. Все из одной банды. Меж собой не поделили навар. Хотя теперь какая разница? О покойных плохо не говорят. Их просто хоронят, а помнить и поминать дело живых. Одно скажу: Вань, давно я тебя знаю, еще с молодости, упустил ты своего мальчишку. А теперь уж ничего не вернуть и не исправить…

Домой они возвращались молча. Мария шла рядом побитой собачонкой, то и дело со страхом оглядывалась на мужа. Что теперь слова оправдания или упреки, чего они стоят, запоздалые…

Трудно дышать. Болит сердце, но даже пожаловаться боится. Не то время. Уж слишком виновата перед ним. И только ли перед мужем? Едва передвигает ноги баба, подходя к подъезду. А из двери, ну как некстати, сосед по лестничной площадке, тот самый, что угостил Шныря в пивбаре пивом:

О! Кого я вижу! Мать твою! Воротился мужик в дом! Чего ж ты не хвалишься, Мария? У тебя ж радостей полные штаны! Ну, кайф! На площадке человеком прибавилось, а то одни козлы кругом! И дома мандавошка облезлая по углам бегает! Аж жить тошно, глянуть не на кого! Теперь задышим, верно, Вань? Ты знаешь, мне «торпеду» зашили! Сказали, коль выпью, сдохну враз. А я врачам знаешь, чего ответил: «Нече меня пужать вашей «торпедой», коль я с самой Бабой Ягой двадцать три года канаю. Мне после ей даже атома не страшна!». Они не верили, а когда пришли проверить, как я режим соблюдаю, увидели мою кикимору, заикаться стали. В двери не как все люди передом, задом выпихнулись. И больше алкоголиком не обзывают. Только героем кличут. Не говорят каким! Но мы живы! Правда, Вань? Вечером зайду к тебе! Оставлю свою заразу! Хоть душу согрею у соседей, — пошел человек в пивбар, разговаривая сам с собой по пути.

измолотить Марию как последнюю шлюху, обругать, высказать все наболевшее и… напиться до бессознания, заглушить боль в сердце, забыть случившееся хоть на время. Но как? Ведь вот сын все еще помнился вихрастым озорным мальчишкой. Он так любил велосипед и гонял на нем по двору, радуясь, что умеет обгонять даже ветер. Он очень любил скорость, может, потому и не дожил до старости…

«Нет его! Потеряли! Убит! Не сберег его!» — корит себя человек. И снова закуривает.

Жена сидит на кухне серой тенью. Все повалилось у нее из рук. Остались лишь слезы и чувство горькой вины перед всеми, перед целым светом. Знает, ей не простится случившееся, ее никто не станет утешать и успокаивать. Она должна молчать. Но как, если горе раздирает грудь?

Мария оглянулась на мужа. Увидела хмурое лицо, поняла: лучше не лезть на глаза, не задевать.

Телефонный звонок встряхнул обоих

Тебя просят! — передала трубку Мария.

Иван Васильевич узнал голос Тамары:

Держись, Вань! Я все знаю! Беда нас не спрашивает. За каждым углом стоит. Вот и мой… Сегодня… В семь утра… Нашли мертвым в подвале. Что он там делал? Почему в подвале оказался, кто его знает? А ведь еще вчера грозил мне. Обещал в окно выкинуть. Кое-как успокоила, уговорила. Даже прощения попросил. А в шесть утра ему позвонили. Я даже не проснулась путем. Он подошел ко мне, сказал, что через пяток минут вернется, попросил приготовить кофе. Я встала — он ушел. А через час дворничиха вызвала милицию… Увидела первой, как поспешно выскочили из подвала двое мужиков. Заподозрила неладное и не ошиблась… — умолкла Тамара, всхлипнув.

Крепись! В этой жизни мало быть мужем. Надо суметь остаться другом, но такое не каждому дано. Не всякое прощанье получает прощения. Жаль, что всю жизнь прожила одна. Он лишь играл в мужа, но так и не стал им, — сказал тихо.

Вань! Когда увидимся? Так тяжело! Боюсь свихнуться…

Оно не мудрено. Я позвоню, — пообещал в трубку.

И только отвернулся, встретился взглядом с Марией:

Уже сучки звонят? Терпенья нет? В доме беда, а тебе все по боку? Свиданки назначаешь? Сын умер, а ты с блядями тарахтишь? — упрекала баба, срываясь на крик.

Заткнись, дура! Кто виноват? Не ты сына толкнула на разбой и смерть? Не ты меня выперла из моей квартиры своим блядством? Детей растеряла! Теперь свою срань на меня повесить хочешь? Не выйдет! Я оставлял квартиру детям. Ни тебе! И если ты думаешь, что и в этот раз вытолкнешь меня, то знай: просчиталась! Я не стану щадить! И в момент выброшу отсюда навсегда!

Мария не ожидала такого отпора. Она села напротив, устало откинулась на спинку стула:

Нас больше ничто не держит вместе. Ты прав. Мы потеряли все. Детей! Разве можно сравнить это горе с квартирой? Да если б я могла исправить, вернуть все, не только квартиру, жизнь не пожалела б! А ты о чем? Эх, Иван, так-то ты дорожил семьей! Выходит, никогда мы не были нужны тебе, коль так скоро забыл главное…

Не все можно забыть. Оно и верно, ничего у нас с тобой не осталось общего, кроме горя. Оно одно на двоих. Его, коль Бог даст, переживем. Но память ни годы, ни смерть не сотрут. Впустую мы с тобой жили. Зря время потратили друг на друга. Не стоили детей, подаренных судьбой. А потому умираем заживо…