Прочитайте онлайн Изгои | Глава 12. Яшка

Читать книгу Изгои
4716+728
  • Автор:

Глава 12. Яшка

У него все было не так, как у других. Он имел свои правила и привычки, которые никогда не менял, несмотря на откровенные насмешки бомжей.

Яшка всю свою жизнь был вором. Этого он не стыдился, напротив, гордился и носил своё звание ровно медаль.

Его никто никогда и ниоткуда не выгонял, кроме милиции, с какой у него имелись свои счеты. Он не терпел милицейского духа и вида мундира. От него у Яшки темнело в глазах, пересыхала глотка, руки сами собой ныряли в карманы, чтобы выловить оттуда финач или свинчатку. А из горла так и рвались слова, какие вслух говорят только в зонах, да и то на Северах, потому что тамошнее зверье, привыкшее к «фене», не обращало на нее внимания. Здесь, на свалке, Яшка ругался не так часто. Лишь когда его доставали.

Вот и теперь Кузьмич решил пошутить. Взяв в рот свисток, подошел к Яшкиной землянке, да и разразился милицейской трелью. Иначе Яшку не добудишься, а тут чай вскипел. Решил позвать, пригласил по-свойски и предусмотрительно отскочил от землянки. Стал ждать в сторонке, позвав одноглазую Лидку посмотреть цирк.

Дверь землянки с треском распахнулась. Из нее полетели поленья да такие, что попади хоть одно в Кузьмича, развалился б старик пополам.

Какого хрена с утра, не сравши, привалили, мудаки, лидеры гнилые, вонючки облезлые! Достану, вашу мать, каждого прохвоста! Сучье семя! Выкидыши барухи! Чтоб вы через уши просирались колючей проволокой! Чтоб вас за яйцы медведи придавили! — увидел Кузьмича с Лидкой: — Это ты, старый геморрой, ментом базлал? Чтоб твоя жопа до погоста другого голоса не знала, ебаный вприпрыжку! Чтоб тебя все городские шмары попутали и не выпустили б живым! Чтоб ты до конца жизни дышал бы на свою пенсию! А ты, одноглазая хварья, до последнего дня чтоб мужика целиком не видела! Только половину. Да и то не спереду, а сзаду! — орал Яшка, злясь, что сладкий сон оборвали так погано. Хорошо, что это была только шутка.

в

Ну, штопанный гондон, достал ты меня за самые что ни на есть! Погоди, я тебе этот прикол припомню!

Кончай бухтеть, Яшка! Пошли лучше чай пить! Раздухарился здесь! Весь запас дров из хазы вышвырнул. Теперь работы до вечера хватит тебе.

Яшка не пил обычный чай. Заделав себе чифир, ждал, когда настоится, и тихо радовался предстоящему кайфу. Ничего другого в судьбе не застряло. И Яшка ценил то малое, что не отнято и продолжало греть и радовать человека.

Кузьмич не лез к нему ни с разговорами, ни с вопросами. Знал, Яшка не уважает любопытства и может осечь зло и грубо. Когда захочет, сам затеет разговор. От его рассказов у бомжей волосы вставали дыбом на всех местах. Случалось, хохотали до боли в скулах. Сами не зная за что, уважали Яшку на свалке абсолютно все. Никто не обижался на человека за крутую брань. Знали, не от злобы она, от пережитого.

Ему в отличие от всех не приклеили бомжи кликуху. После услышанного не решались, не осмеливались обидеть его сильнее самой судьбы. А уж она его не пощадила

…Яшка рано начал воровать. Да и что оставалось делать, если отец вернулся с войны совсем без ног и даже по комнате ездил на каталке. Сам не мог залезть на кровать, сесть за стол. Отец тяжело переносил свою беспомощность. Ноги потерял на подступах к Берлину, пехотинцем был, подорвался на мине. Так и остался инвалидом до конца жизни. Его пенсии едва хватало на хлеб. И мать не выдержала, пошла на панель. Яшка узнал об этом не сразу от соседей, ругавших мать последними словами за то, что позорит своего мужа- фронтовика. Вот тогда и пошел Яшка воровать. Стал сам кормить семью. Запретил матери прости ковать. Отцу ни слова не говорил, где берет деньги. Лишь однажды, когда тот чуть не за горло взял, ответил, что военкомат всем участникам войны помогает. Особо инвалидам. Отец поверил. И только мать знала, что соврал сын, но тоже смолчала. Ночами она молилась за Яшку, чтобы не лишила сына жизни лихая судьба.

Нет, Яшка никогда не воровал по мелочам. В большом городе всегда хватало всякой накипи, и пацаны с малолетства знали, кто есть кто? Мальчишку взяли в «малину» за смекалку и, подшлифовав, стали брать в крутые дела.

Поначалу не рисковали воры давать ему полный положняк, чтобы отец не выбил ремнем из мальчишки правду, где тот берет деньги. Но Яшка вскоре сам потребовал свою долю целиком, и воры убедились, в семье пацана все обходится без шороха.

Но… подвела удача. Через несколько лет накрыла милиция банду. Всех разом взяла вместе с Яшкой. В засаду попались коварную, неожиданную. Отпираться было бесполезно. Вот тогда и повез товарняк Яшку вместе с ворами в первую ходку сразу на пятнадцать лет. Учли его первую судимость, другие воры получили по двадцать пять.

Уже на Колыме из письма матери узнал о смерти отца. Тот не выдержал и после суда над сыном не вернулся домой: сбросился с моста вниз головой.

Яшка помнил его глаза. Отец никак не мог поверить, что Яшка — вор. После процесса подкатил к нему, протянул руки сквозь решетку и спросил: Сынок! Это правда?!

Яшка смолчал, лишь слегка кивнул головой.

Зачем? Из-за меня? — побледнело лицо. Ему стало невыносимо больно. Он отдал за Отечество все, что имел. А теперь получил сдачу. — Выходит, я толкнул тебя в пропасть своими ногами, каких нет? Значит, отнято не только здоровье, а и ты? Зачем же мне теперь эта жизнь? Чтобы убедиться, какой я дурак? — заплакал впервые в жизни.

Он не стал писать жалобы, просить за сына. Кому? О чем? Он перестал верить всем сразу. Он в первый и последний раз пожалел о том, как бездумно распоряжался своим здоровьем.

Уж лучше б я погиб, остался б там вместе с ребятами, но не дожил бы до сегодняшнего дня. Мы — верили, что нас не бросят и не забудут. Все это было ложью. Солдат нужен на войне для победы. После нее не остается памяти, — сказал матери и отослал ее домой, попросив, дать ему успокоиться. Она не поняла, что навсегда…

Отец не знал главного: воры никогда не отбывали сроки наказания полностью. Яшка не был исключением и на третьем году сбежал из зоны вместе с ворами.

Десять лет «гастролировала малина». Сбивалась с ног милиция. Угрозыски искали беглецов, сколотившихся в жестокую, самую дерзкую банду. Яшка уже стал авторитетом среди воров. Его уважали фартовые, воры «в законе» считались с ним, держали за кента. Сколько раз подлая Фортуна подводила, и Яшку заметали менты. Он ни разу не раскололся, молчал на допросах, и его выпускали за недоказанностью. Сломать его не удалось никому. Даже тогда…

О том случае знали все «малины». Яшку взяли в притоне на шмаре и увезли в изолятор. Неделю не давали есть. Решили расколоть во что бы то ни стало.

В одиночной камере без куска хлеба просидел две недели. Следователь на допросах не только по морде бил. Яшка молчал. Тогда было решено сунуть его в «мешок» — бетонную яму, в какой ни лечь, ни сесть не возможно, над головой решетка, кругом дыры, прогрызенные крысами.

Первые три дня отбивался от них руками и ногами, а потом сдали ноги. Сколько могли, удерживали человека, но силы не бесконечны. Крысы сначала робко, потом нахально стали жрать еще живого. Вначале ноги, потом все выше, особо тяжело приходилось по ночам. Яшка понимал, отсюда есть два пути: либо признаться во всем и спасти свою жизнь, либо вытащат мертвым. Крыс с каждым днем прибавлялось. Теперь они уже не ждали темноты и не убегали даже днем. Охранники, заглянув в яму, спрашивали, хохоча: Ну что, фартовый, яйцы еще целы?

Как выжил? Чудом! Наступил однажды ногой на крысу. Раздавил и, подняв, сожрал ее. Целиком. В другой бы раз не поверил сам себе, что смог. Но тут… уж очень хотелось есть. Потом еще одну. Крысы уже нападали на него только сзади, да и то ночью. Охрана, увидев, что Яшка ест крыс, глазам не поверила. А и чему было удивляться? За две недели — ни корки хлеба. Зато перед следователем на допросах — полный стол. Только признайся…

Кто кого перетерпел бы? Выжил бы иль нет? Спасла его амнистия к большой дате, и Яшку выпустили, не выдавив из него ни одного слова. Вытаскивали из «мешка» трое охранников. Своими ногами он идти уже не мог.

Три месяца приходил в себя, лечил ноги. После «мешка» часто вскакивал среди ночи, кричал во сне и отбивался от крыс. Они снились ему много лет.

Едва встав на ноги, дал себе слово отомстить следователю за пережитое. Полгода охотился, много раз мог убить. Да только решил сделать это по-особому, с кайфом. И провернул задумку.

Отыскал на окраине города домишко. Старый, заброшенный он давно забыл своих хозяев. В подвале его водилось столько крыс, что люди, даже случайные прохожие, боялись оказаться вблизи этого дома впотьмах. Именно сюда привез он связанного по рукам и ногам следователя, какого подкараулил на его даче и, оглушив, связал, закинул в багажник воровской машины и привез в заброшенный дом ночью. Здесь, вытряхнув следователя из одежды, голого бросил в подвал. Тот пришел в себя через час. По нему уже бегали крысы, обнюхивали, покусывали.

Ну, как канаешь, лягавая падла? — спросил его Яшка. Тот все понял.

Его некому было амнистировать. Яшка захлопнул крышку погреба и навестил дом лишь через неделю. Собрал остатки в мешок и, не закапывая, не хороня, выбросил их на свалке. А в городе между тем вся милиция разыскивала пропавшего следователя. Но, как случалось всегда, так и не нашла следов.

Яшка несколько раз видел охранников, карауливших его «в мешке». Они его не узнавали. Сводить с ними счеты он не хотел. Подневольные служаки не могли отвечать за чужую подлость. Но все же через год кто-то достал и их: подожгли милицию, предварительно подперев снаружи все двери. Деревянное здание, облитое бензином со всех сторон, среди бела дня сгорело за час. Пожарные опоздали. Спастись никто не смог. Все окна первого и второго этажей были зарешечены. С третьего никто не осмелился прыгать. Да и куда? Все здание в секунды было охвачено огнем. Яшка так и не узнал, кто это сделал.

Он вскоре вынужденно уехал, потому что в город пригнали военных, ментов из других мест. Те ставили на уши всех, трясли горожан, искали виновников пожара, а Яшке не хотелось попадать под горячую руку вновь.

Три раза после этого ловил его угрозыск. Трижды отправлялся на Севера по приговорам и узнал Колыму лучше, чем город, в каком родился. Ни разу не отбыв свой срок, бежал из зоны. Больше половины жизни был в бегах, скрывался от милиции, угрозысков. Он никогда не имел своего угла, постоянной крыши над головой. Все было временным, мимолетным, несерьезным, даже встречи с бабами. Сколько их перебывало у него, со счету сбился. Помнил лишь первую и последнюю.

Первая запомнилась особо. Ей было тогда шестнадцать лет, ему — семнадцать. Ее выгнала из дома нужда. И она впервые появилась на панели, не зная, не умея вести себя, как надо, она краснела. Кенты закружили вокруг нее плутами. Смотрели бесстыдно на грудь. Потом и лапать стали. Яшка отнял ее у всех и увез в гостиничный номер на всю ночь. Утром дал денег. Много. Она была счастлива. Он понравился ей. Ведь не зря сказала, уходя, что хочет встретиться с ним еще. Даже без денег. Яшка не поверил, но эти слова помнил всегда.

Первая… Она была девственницей. Не пила и не курила. Ее еще не коснулась панель, не испортили липкие, похотливые руки. Яшка мог тогда уберечь и ее, и себя, если б подумал и остановился во время. Но он не поверил не только ей, а и себе.

Потом были другие: молодые и совсем юные, развязные и сдержанные, крашеные и пьяные, нахальные и ласковые, смелые и чувственные, — каждая помнилась по-своему. Ни лицом, ни по имени их в голове не удержишь столько. Другое в память врезалось…

Уходили фартовые от ментовской погони через городской сад. А в нем, ну как назло, все насквозь просвечивалось. Глубокая осень стояла — не самое удачное время. Никуда не спрятаться, не свернуть. И вдруг, вот счастье, увидел на скамейке одну из тех, с какой провел однажды бурную ночь. Улыбнулся ей, она подскочила, обвила руками шею, увела в глухую аллею. Милиция даже не подумала нагонять, знала, воры находят себе подружек лишь в притонах и никогда в горсаду,

А Яшка шел в обнимку с девкой. На все лицо улыбка. Еще бы! Сбил погоню с толку, избежал новой беды.

Яш! А какую бабу ты любил? Иль не довелось? Хоть какая-нибудь жила занозой в сердце? — спросила одноглазая Лидка человека, решив растормошить его, вернуть из воспоминаний.

А зачем баб любить сердцем? Разве вам это надо? — рассмеялся хрипло.

Ну да! Раньше мужиков за что любили? За серебро — на голове, золото — в карманах и сталь — в штанах. Теперь же у вашего брата — ветер в голове, пыль — в карманах, оболочка от сосиски — в штанах. Конечно, с такими про любовь никто не станет трепаться. Раньше были мужики! Насиловать умели! Теперь бабы лишь мечтают о таком! За то, чтобы с мужиком переспать, деньги платят! Вот уж не думала, что до такого срама доживем. Нынче девка просит парня: «Ну, скажи, что любишь!», а он ей в ответ: «Как отбашляешь?». Тьфу! Етит твою мать! Да после того, скажи, кто с нас счастливей: я иль нынешние сикухи? Я в свое время столько признаний слышала, волос не хватит…

Где? — рассмеялся Яшка и сказал: — Кто знает, какое время лучше, их иль наше? Ты про мою любовь спросила, была она иль нет? Спроси, кого не обожгла, кто ее минул? Спроси хоть Кузьмича, разве обошло? Да без нее, едрена мать, мужик не мужик! А и меня проняло. Приглянулась одна, вся такая пухленькая, все кругом торчком. Аж дух захватывало. Мимо нее равнодушно не пройти, обязательно зацепишься. Ну, вот так то я и прикипелся к ней в кабаке. Пригласил на танец, прижал к себе. Поначалу за талию, потом ниже лапать стал. Она меня оттолкнуть хотела, я не отлепился. Она уйти вздумала, я удержал. Предложил погулять. Отказалась. Обидно стало, решил узнать, где и с кем канает? Оказалось, в общаге. Я и зачастил. Поначалу гнала взашей, говорила, что видеть меня не хочет. Потом притерпелась, я ее к себе приручил, как кошку к салу. То конфеты и цветы, то духи и пирожные приволоку. А самого зло на себя берет. Ну, чего кружусь возле нее как муха над кучей? Ее соседки по комнате давно со мной на все были готовы, а эта не уступает. Ну, приволок шампанского на Новый год — целую сумку, заквасили, она и говорит: «Скажи, что любишь меня!». А у меня язык не поворачивается. Законом фартовым такое запрещалось. Она ждет. Я же молчу! А

после пятого бокала осенило, ответил, мол, если б не была нужна, не приходил бы к ней! Но самое обидное, что ведь так она меня и не полюбила!

Не уломал ее? — удивился Кузьмич.

Я не о том! Постель — не главное, но в ней, коль без любви, тепла не жди. По-разному отдаются бабы, но лучше всего, когда нас хотят не только телом, а и слиться воедино. Я слышал о таком от кентов, но самому не повезло. Не все купишь за деньги.

Эх, Яшка! Выходит, зря время тратил?

Не совсем зря, но без огня! Не то, что у тебя! Вон как ты любила, аж без глаза оставили, чтоб помнила!

И не говори, Яша! Крутой попался. За трипер чуть не убил. Окалечил, гад! — сокрушалась Лидка.

Яш! А как вы бабу начальника милиции увели? Это ж твои отмочили? — спросил Кузьмич.

То ему, козлу, за все пакости разом отмочили. Он нас совсем загнал, дышать не давал. Хотели самого урыть. И могли бы! Запросто, но кенты подумали и решили иначе. Раз старый козел все время на работе — жена одна дома, а она у него третья по счету. Ровесница его старшей дочки. Разве такую мог приласкать старый геморрой? Ну и позвонил ей один из кентов: на рожу Ален Делон — мелочь, наш словно с рекламной открытки выскочил. Ну, первый раз отказалась от встречи. Он вторично звонит, засыпал бабу своими Любовями. Мы, слушая, поверили, чуть не оттрамбовали его за это. Она, слышим, тоже потеплела через неделю. Встретились. Еще через три дня главный мент рогатым стал. Потом и вовсе увез наш бабу на целый месяц на море. Лягавый чуть в петлю не влез от позора. Выкинули его из мусориловки навсегда за то, что не умел рубить дерево по себе! — рассмеялся Яшка.

Ну и крутые вы, черти! — качал головой Кузьмич, хохотнув над проделкой фартовых

А баба та, где теперь дышит? — спросила Лидка не без страха за незнакомую женщину.

За нового русского замуж отдали! Пархатый змей! Он ее враз на Канары уволок, чтоб скорее нашего кента забыла! Сюда в Россию уже не вернет. У него в Германии свой дом, наваристый бизнес. Так что мамзель не в накладе!

Чего ж себе бабу не завел? Вам нынче все дозволено. Даже детву иметь можете! — полюбопытствовал Кузьмич.

Верно оттого, что хорошо их знаю и ни одной не поверю! Все они — стервы! — сплюнул Яшка и продолжил: — Сегодняшние воры — не мы! Ничего общего меж нами нет! Закон не держат. Воровскую честь по хрену пустили. С ментами кентуются! Даже навары у них общие. Канают иначе, не так, как мы. И друг друга подставляют. Щиплют пацанов и шмар! Называют себя «законными», фартовыми, не зная, что это есть. Даже званье вора в законе за башли покупают. Таких нынче зовут «лаврушниками». Их даже коронуют! Во где паскудство! Небось, мои кенты, встретят нынешних на том свете, за такие дела тыквы с резьбы свернут. И поделом сучьему племени! Не побывав в ходках, не понюхав шконок, не пообтеревшись в крутых делах, называет себя фартовыми всякая падаль и мразь! Сами старух на базарах трясут! За червонец мокрят! Разве это воры? Шпана голожопая! Лидеры! Наши фартовые банки и ювелирные трясли, меховые тоже, случалось, ростовщиков и абортмахеров прижимали, у кого в кубышке не меньше, чем в банке. Ниже этого не опускались никогда, западло держали иное. Не вырывали как нынешние копейки у пацанвы. Наоборот, подсос им давали. С «зелени» кентов растили. Не снимали навары с притонов, не облагали налогом транду. Сами башляли кучеряво. Мужиками возникали к шмарам. А нынешние? Свой хрен на помойке надыбали, званье мужичье просрали. Посеяли, зачем и как нужно рисоваться к шмарам! Они — не просто утеха наша! Сколько раз из бед спасали. Разве помогут нынешним? Своими клешнями уроют! И верно замастырят. Вот ты глянь, кто верх держит сегодня повсюду? Бабы! Они — за баранкой, в бизнесе, торговле. Они всюду мужиков обставили и загнали в угол. Те даже дышать стали только по разрешению! И приморились под юбками! Не, в наше время бабы знали свое место, не наезжали, не поднимали хвост на мужика. Помнили, без кентеля остаться могут. А голова — одна на всю жизнь. Вот и не завел себе: раньше не спешил, сегодня опоздал. Да и кто теперь решится жениться? Только псих! Я не из этих. Мне еще моя доля не опаскудела. Коли сдохну, так и то сам, без помощи! — перевел дух Яшка и потянулся к чифиру, сделал глоток.

Яшка! А зачем к тебе пацаны Чирия приходят? — спросил Кузьмич.

Натаскиваю «зелень», надо ж им мозги вправлять, чтоб не канула фартовая наука. Оно чем раньше, тем крепче помнится. Я и сам в их возрасте уже ходил в дела

А говорят городские, что скоро всех воров поизведут власти. Упрячут их за решетки как зверей! — сказала Лидка.

Ох! Уморила одноглазая хварья! Да о том давно трандят! Но хотеть, не значит сделать! Ведь вот даже сам Господь наш был распят рядом с ворами и простид в рай с собой взял! А всяких там бугров, начальников наказал за то, что они грешней нас! Так что с тех пор изменилось? Кого надо за решетку? Разве не тех, кто послал моего отца на войну, а меня заставили стать вором? Кто больше виноват? Вот пусть с себя и начинают!

Яшка сделал большой глоток чифира. Лицо покрылось красными пятнами. Мужик медленно встал, взял банку с остатками крепкого чая, пошел в землянку, слегка покачиваясь и напевая гнусаво:…там били девочек: Марину, Розу, Раю, — И бил их лично Костя-Шмаровоз…

Нет, он не заснул, повалившись на топчан в своей берлоге, как называл землянку. Яшка впал в блаженное полузабытье.

…Он снова в Одессе. Ему всего двадцать лет. Вместе с кентами приехал на воровской сход. А утром, пока все дрыхнут после крутой попойки в ресторане, Яшка пришел на пляж. О! Сколько тут прикольных чувих! А в каких позах валяются, аж голова кругом пошла. Куда ни глянь, одни бабы! Мужику даже ступить негде. Куда бы пристроиться?

Яша! Иди ко мне! — увидел знакомую.

Давай к нам! — приметил бывшую шмару.

Никому не отдам! Мой он! — вцепилась в руку баруха, с какой переспал после ходки. А под утро, разглядев, с кем разделил постель, чуть с балкона не выскочил от стыда. Перебрал, иначе ни за что не завалился бы в постель к престарелой бабе.

Осчастливил бабку! — смеялись кенты долго.

Нет-нет! Уйди от меня! — отталкивает Яшка бабу и видит, как к нему идет она…

Единственная, самая лучшая на свете! Наташка! Ее он не сумел добиться ни мольбами, ни уговорами, ни подарками. Сначала он вздумал овладеть ею, потом стал ухаживать всерьез. Хотел из-за нее уйти в откол, но Наташка бесследно исчезла. Он искал ее повсюду и лишь через десять лет уже в ходке самый верный кент перед смертью раскололся, что убил Наташку, чтоб спасти Якова от разборки «малины».

В море я ее утопил. Расписал «пером» всю как есть, чтобы не опознал никто. Не суди, кент строго! Ни одна не стоит того, чтоб за нее платился жизнью ты! Она уже наверное доперла, что стала тогда и радостью, и твоим горем! Ей ты нужен был на миг, а мне — навсегда…

Яшка смотрит на обнаженное тело девушки. Она быстро прыгнула в набежавшую волну, и сине-зеленая вода мигом стала кровавой.

Яша! Милый! Помоги! — вынырнула Наташка.

Ужас сковал человека. Где стройное тело, прекрасное лицо? Она вся изрезана ножом, исполосована на ленты.

Яша! Родной! Вытащи меня!

Человек, леденея от страха, пытается убежать, но кровавая волна захлестывает ноги. Они уже по колено в ее крови.

Господи! Не виноват! Не убивал! — пытается уйти.

Но все бабы, лежавшие на пляже, подскочили, вцепились в него:

Не уйдешь! Зачем, вскружив голову, не защитил ее от смерти?

Нет тебе прощенья, кобель! — схватила баруха за горло.

Он силится оттолкнуть. Наташка хочет помочь ему, ее не пускают. Она кричит:

Беги, Яшка! — он открывает глаза весь в холодном поту, руки, ноги дрожат.

Дядь Яш, линяй! Менты возникли! Шмонают кого-то! В городе какого-то фраера грохнули! Шустри! — слышит Яков голос Толика-Пузыря.

Вместе с ним он влетает в подвал, там потайной выход, который ведет далеко к реке, где в глухих зарослях ивняка есть совсем маленькая, неизвестная никому землянка. Да и землянка ли она? Без окон и двери, единственный вход — через пол. Конечно, можно выйти к реке, но сколько петлять придется?

Яшка с Толиком были уже далеко, когда в землянку ввалилась милиция. Увидев, что она пуста, заматерились, вернулись к бомжам:

А этот хмырь где? — указали на землянку Яшки.

Откудова знаем? Друг другу не докладаемся. Тут всяк своей волей живет! — ответил Кузьмич.

Поурежем вам волюшку!

А кому мы на хрен сдались?

Сами по себе — так и никому! Но кто убивает горожан?

Мы при чем? Средь своих ищите! — не выдержал Муха и тут же получил в зубы.

Чего? Наших дрючить? — вскочили бомжи на ноги, похватали колья и арматуру, кинулись на милицию.

Сами мокрите, а тут козлов ищите? Не обломится подставить. Своих высвечивайте, кто загробил?

Средь вас всякий второй — киллер!

Истерзали гады! Даже на свалке нет от вас покоя. Как кого убьете, наших заметаете! Пшли вон, лягавые псы!

Через несколько минут на свалке снова стало тихо. Милиция уехала. Бомжи успокоились.

А на сером обомшелом валуне на берегу реки сидели двое. Разговаривали так тихо, что даже птицы удивлялись способности людей так глубоко прятать голоса

Ну, как там ваши дышат? Все нормально? — спросил Яков Толика.

Без шороха обходится. Никто ни на чем не засыпался, не попух. Но у меня к тебе свой разговор имеется. Отдельный, — добавил Пузырь.

Валяй!

Завязать хочу с кодлой. Насовсем. Не хочу больше с ними дышать.

В рекет намылился?

Нет! Я другое выбрал. У меня теперь жена есть. Скоро ребенок будет. Понимаешь, я ему тоже нужен. Всегда!

У Яшки глаза на лоб вылезли. Он подавился дымом сигареты, никак не мог откашляться.

Ты женатый? Трандишь? — не поверил в услышанное.

Правда это! Катьку мою ты знаешь!

Дикая Кошка?

Она! Я с нею год живу. Скоро матерью станет. Боюсь за нее, она — за меня. Устали вот так мучиться. Ни дня покоя. Я долго думал, куда пойти, что делать, чтоб прокормить своих…

Старо, кент! Сколько о том мечтало? Да все мимо. Власти никогда не дадут людям дышать нормально. Все отнимут, выгребут, обмишурят.

Не скажи. Вон, Червонец уже пристроился, игровой зал открыл для детей. Те на компьютерах шпарят. Недорого это стоит, но Гошке хватает на хлеб. На квартиру себе копит. А я что, хуже?

Ты казино иль притон держать станешь? — усмехнулся Яков мрачно.

Это не по мне. Я воевать пойду!

Чего? С кем это, твою мать?!

В Чечню контрактником! Там за месяц по тыще долларов дают, — глянул Толик на посеревшее лицо Яшки.

Тот закурил, матерясь, спросил, продохнув:

Тебе, лопух, сколько лет?

Восемнадцать и три месяца!

Чего так рано жизнь опаскудела? Иль баба хреновая? Сыщи другую! Зачем к смерти в зубы? Тебе нужна Чечня?

Знаешь, я много раз о том думал. Мы с тобой русские, ты поймешь меня. Они таких как мы с тобой взрывают, а скольких взяли в рабство, кастрировали? Сколько у них заложников? Мне не нужна Чечня! Но ведь и меня, и тебя могли схватить на дороге и приковать к тачке! А копать для них траншеи и окопы! Ведь они наших осмеяли и унизили, таких как ты и я. Ну, если мы самих себя не защитим, свои дома и семьи, что с нами сделают чеченцы? Да они — фашисты! Знаешь,

еще грозят! Наши городские пацаны туда сорвались. Зло взяло! Чем тут друг с другом махаться, поедем в Чечню! Дадим им вздрючку от души, так нам за это отбашляют, и домой, — Толик загасил сигарету и продолжил: — Я уже все подготовил. Даже мелкоту — определил по местам. Помнишь, говорил тебе про Дашку, какую Катька к себе взяла. Из кодлы Чирия. Так вот я ее к старикам устроил. Насовсем. Ухаживает за ними, убирает в доме, учится жить по-человечьи, в семье. Скоро год, как живет у них. Я ей запретил воровать. И ее уже полюбили как свою. Прописали. Деньги с них Дашка не берет. На нее уже завещание есть. А еще Димка с Женькой. Те уже выросли. Работают в шиномонтаже. Себе на жизнь зарабатывают. Перестали бутылки по городу собирать. Да и времени не стало: учатся оба, наверстывают упущенное. Даже Зинка теперь не побирается. Выдернул ее с улицы, но с ней больше всего мороки было. Нигде не могли приспособить девку. С нею намучились все. Зато теперь она в кружевницах. Самое дело для девчонки, и зарабатывает неплохо. Но свыкалась долго. К режиму и требованиям не могла приноровиться, а теперь втянулась. Ее хвалят, говорят, что способная, толковая девка.

А Катьку куда воткнешь? — усмехнулся Яшка одними губами.

Ее никуда! Она моя жена! Пока вместе со своей матерью живут в квартире отца! В своей! Помирились мы с тещей. Говорит, что станет внука нянчить. Ждет. Ну, а если не уживемся с нею, куплю свою квартиру. Лишь бы меня ждали! Я не задержусь надолго! Накостыляю бандюгам по-свойски и домой, — расхохотался Толик.

А ты не думаешь, что там тебя могут не только окалечить, но и убить?

Послушай, как на роду написано, то и будет. Вон наш Колька на гололеде башкой трахнулся, чуть не сдох. Не в Чечне! В своем городе, в центре! А Тишка? В газовый люк провалился. Еле откачали! Васек в озере утонул, а уж двадцать лет ему было! И без войны! Да что далеко ходить? Нашмонают менты, вздрючат в дежурке за то, что нет паспорта. Ты уверен, что выйдешь от них своими ногами? И я не знаю: вернусь ли живой? Но это война. Она и прошлое спишет, если выживу!

Пойми, тут у тебя везде свои! Что случись, есть кому помочь. А там? Даже похоронить некому!

Туда тысячи поехали! Такие как я!

Вот и управятся сами! Не лезь!

Как? Без меня воюют? Нет! Я не хочу на заднице мох отращивать. Ведь ни кого-то, наших ребят отправили! Я их всех знаю! Классные пацаны!

Ты с Катькой говорил? Она согласна?

Плакала, отговаривала, но я сказал, что наш с нею пацан воровать не будет и станет жить в нормальной квартире! Я заработаю для него!

Крест над головой! — не выдержал Яшка.

Тогда будет пенсию получать за меня и вырастит сына. Но я вернусь. Мне даже цыганка так сказала!

Нашел, кому верить, дурье!

Короче, я ведь не советуюсь. Для себя все решил и тебя предупредил.

Эх! Сколько сил ухлопал, чтоб из лопуха фартового слепить. И этот линяет!

Не фартового, мужика ты из меня сделал. И спасибо тебе на том. Даром твое не пропало, оно со мной. И поверь, дышать в тюрягах и в бегах куда как хуже, чем уйти на войну, зная, что и себя защитил, и сына не только на день нынешний, а и на будущее.

Кто это тебе мозги засушил? Ботаешь, ровно по радио шпаришь! Дурак! На войну идут те, кому большего не дано, кто нигде и никому не нужен. А у тебя кентыш наметился. Зачем от него сваливать? Другое надыбай, коль фарт осточертел. Я знаю, что вытворяет война с мужиками! Сколько их вернулось героями, а сдыхали в зонах нищими. Их слава яркая как салюты и такая же короткая как они. Погасли, и все забыто. А ордена и медали продают потом на барахолках. Кто на хлеб иль на бутылку. Кто нынче считается с афганцами? А ведь тоже воевали мужики! И гибли. Сколько вдов и сирот осталось! Кто им помогает? Никто! Когда много героев, память людей скудеет. Черствеют сердцем. И тебя это ждет. Чечня — это котел, какой будет кипеть долго.

Но кто-то должен его остудить? Или ждать нам, пока они придут сюда, одних — в заложники, других — в рабов, а детей в бомжи повыкидывают? Ни хрена не

обломится им эта затея! Да и я решил, не могу отсиживаться. Поеду со всеми! — не уступал Толик.

Ты не спеши, не горячись! Подумай. Будь я твоим отцом, оттыздил бы и не пустил, но ты меня не послушаешься, вздохнул Яшка грустно.

А знаешь, я ведь не один. Со мной Колька- Чирий едет.

Мать твою! Съехала крыша у всех!

Нет! Мы пацанву в надежные руки отдаем. Под твое начало. Ты их не оставишь. Состряпай из них приличных мужиков, сбереги до нашего возвращения. И хоть когда-нибудь навести моих. Договорились?

Ладно! Хиляем на хазу! Менты уже давно ласты сделали, а у меня там еще чифир есть. На вечер хватит, — вспомнил Яшка, идя след в след за Пузырем.

Толик не задержался в землянке. Вскоре ушел, а человек еще долго сидел, задумавшись над услышанным.

Нет, Яшка, конечно, не понял Толика. Он совсем иначе смотрел на жизнь, но пацанов он учил фарту, показывал, раскрывал секреты, но свои мозги не вставишь, не заставишь ребят жить по-своему. Они перенимали у него лишь то, что считали нужным для себя.

«Все разные! Вон Колька-Чирий — последний прохвост. Сколько девок поимел, счету нет. Редкая падла, жлоб! Ничего светлого в душе, хотя еще серьезным мужиком не стал. Толян совсем другой, слишком серьезный. С детства в стариках канает, а вот на какую глупость решился. Не иначе, Чирий уломал. Хотя, куда ему? Колька — бздилогон, за чужой спиной храбрый. Хотя, какое дело мне?» — глотнул остывший чифир и лег на топчан. Перед глазами поплыли доски на потолке. Он пытался вспомнить, как долго строил вот эту землянку. Бомжи над ним подтрунивали, мол, к чему тебе хоромы? Но Яшка решил по-своему.

Как истинный фартовый он любил комфорт во всем и не согласился жить в хижине, в грязи и в холоде. Именно потому попросил экскаваторщика выкопать яму под землянку, указал, где и как надо копать. Заплатил ему двумя бутылками водки. Потом обтянул ее доской, укрепил кровлю и поселился сам, не пустив к себе никого из обитателей свалки.

В землянке все было просто и строго. Деревянный топчан, какой Яшка называл шконкой, деревянный стол, скамейка и пара табуреток, в углу — умывальник, печь-буржуйка, небольшая тумбочка с парой кастрюлек и сковородкой, чайник и несколько мисок. Все знало свое место. Яшка любил порядок. Он не терпел разбросанных вещей, грязной посуды и одежды. Не мирился с громкими голосами, а потому предпочитал одиночество.

На свалку он ушел сам. Его никто не выгонял из «малины». Уж так случилось, замели кентов на деле. Он в тот день был у шмары и бухал напропалую. Уж очень по душе пришлась баба. Фартовые, так и не надыбав Яшку, пошли на дело без него. И… попались. В Воркуту отправили их по этапу. Сроки дали на всю катушку, по пятнадцать на нос. Разыскивал угрозыск и Яшку. У шмары нельзя было оставаться, к ней наведывались менты. Он смылся на окраину города к Кольке-Чирию. В другую «малину» не хотел, там прикипелись падлы, кто корефанил с лягавыми и платил им дань. Яшка не мог сдышаться с такими, хотя ему и предлагали.

Работать «под крышей» — кайф! Менты сами наводкой станут, а при нужде прикроют. Только башляй. И дыши с кайфом! Всем жрать надо. Не станешь делиться, не дадут фартовать. Допер? Сгребут и размажут, — уговаривали Яшку городские ворюги нового поколения.

Чтоб я с ментами корефанил? — темнело в глазах и сводило судорогой скулы. — У меня для них один кент! Всегда наготове! — сдавливал рукоять финача так, что пальцы хрустели.

Он возненавидел местных воров за хлипкость, страх и предательство, за то, что оплевали, опозорили само понятие «фартовый». Яшка не считал их ворами, держал западло. Предпочел всем им пацановскую кодлу бомжей.

Конечно, он мог уехать в другой город, поискать подходящую «малину», но в том-то и дело, что все они, разжиженные новыми свежаками, спутались с лягавыми и делились наваром, пользовались их наколками, даже брали с собой в дела.

Яшка согласен был умереть, чем поверить менту, и не уломался. Сдерживала старая закваска, вбитая в него с самого начала. Вот так и получилось, что весь общак «малины» остался у него, и мужик берег его до возвращения кентов из воркутинской ходки. Из общей кубышки брал только на жизнь, не позволяя себе ничего лишнего. Он не ходил в дела, понимая, как нужно ему уцелеть. Ведь кенты в зоне должны быть спокойны за общак. Не приведись его просрать, кенты, возникнув на волю, первым делом свернут ему голову и расскажут о Яшке всем фартовым как о падле, паскуде, гниложопом козле. Попробуй с таким авторитетом улежать на погосте? Сраная баруха не потерпит в соседях. Именно это заставляло Яшку всегда помнить о безопасности, исключать любой риск.

Конечно, общак «малины» он притырил надежно. И все ж каждый день проверял его сохранность, пересчитывал, просматривал все, что должно было поддержать кентов.

Вот это алмазное колье взяли они из кубышки ростовщика в Одессе. Ох и взвыл тот, когда ее нашли. Вот и царские монеты его же. Двадцать, все из червонной рыжухи. Когда увели кубышку, ростовщик вздернулся. А ведь сам разорил и отправил на погост многих должников. Один оказался ушлым. Дал накол «малине» и получил свою долю, даже больше, чем был должен ростовщику.

А эта иконка особо дорога. Старинная. Ее бабка подарила. Совсем чужая. Жила в голоде, в нужде. Оттого и приютила у себя в доме на ночь пятерых фартовых, залегших на дно от ментов. Просились на ночь, прожили месяц. И заплатили старухе так, что она онемела от удивления. Ей тех денег на три жизни хватило б. На радостях эту икону подарила, попросив Господа спасти и сохранить людей.

«Малина» иконку берегла куда как больше денег. От неминучей смерти уберегла не раз. А вот теперь осталась она у Яшки. Как- то там в Воркуте обходятся без нее фартовые?

А вот эту брошь из платины с черным бриллиантом отняли у абортмахера в Ереване. Ну и гад был тот мужик! За свою мокрушную работу шкуру драл с баб.

Не всякая могла пойти в больницу. Вот и эта — Каринэ! Красивая чертовка! Студенткой была тогда. Одна беда над ее головой висела: отец из семьи ушел. А вскоре и она полюбила парня. Забеременела от него. Да только тут узнала ему истинную цену. Сказал ей как плюнул: «Не могу на тебе жениться, привести в свой дом. Родители против. Не хотят с нищетой родниться. Уйти от них? Но ведь сам на ногах не стою. Только учусь. Когда буду жить самостоятельно, тогда поговорим. Но когда это наступит? Ты лучше не жди…».

Врачи отказались делать аборт при первой беременности, и пошла Каринэ к абортмахеру. Тот загнул такую сумму, что девка в петлю влезла. На ее счастье бабка пришла. Вытащила из рук смерти. Когда узнала в чем дело, отдала внучке брошку для абортмахера. Ей цены не было. Царская вещица! Каринэ и пошла на аборт с бабкиной брошью. Тот подонок, увидев, затрясся от изумления и тут же согласился. Велел прийти завтра. Она пришла. Сама, хотя бабка предлагала проводить ее. Девушка обещала вскоре вернуться, но не приходила. Лишь вечером узнала бабка, что умерла внучка прямо на столе. Пока от шока, от горя отошла, не до брошки было. Когда вспомнила и попросила вернуть, абортмахер сказал, что ничего не брал у Каринэ и согласился помочь студентке бесплатно: «Бог с вами! Я и так переживаю ее смерть. Никогда этого не было в моей практике! О брошке впервые слышу!».

Он не думал о последствиях, а бабка была мстительным человеком. Вскоре вышла на воров. «Мне не надо возвращать брошку, ни к чему она теперь. Но убийцу накажите!» — просила бабка. Ее просьба была исполнена. Яшка самолично расправился с гнидой. Вместе с кентами ворвались ночью к абортмахеру, арматурным прутом избили насмерть. Тот, умирая, показал, где лежит брошка. Вместе с нею выволокли горсть золотых цепочек с медальонами, крестиками. Ушли, добив абортмахера. Золото отдали бабке Каринэ, а брошку себе оставили за работу. Ее берегли на самую лихую минуту.

Яшка любуется игрой огней, гладит безделушку, улыбается, вспоминая слова бабки Каринэ: «Эта вещь свою силу имеет. Она не прощает тех, кто ее украл.

Обязательно накажет, станет приносить несчастья. Такую силу имеет только черный бриллиант. Он сам себе выбирает хозяина. Его можно подарить, купить, но не отнять и не украсть. Он не терпит грязных людей. Умеет защищать доброго».

«Эх, бабка-сказочница! Что ж не спаслась твоя Каринэ? Небось, тоже в твою брехню до последней минуты верила», — вздохнул с грустью Яшка и положил в коробку.

Фартовый вспомнил, что ему надо сходить в город, купить харчей, и уже было собрался выйти из землянки, как услышал голос Кузьмича:

Яшка! Ты дома? К тебе тут пришли. Пущать их? Иль взашей гнать?

Яшка вышел и тут же узнал двоих кентов своей «малины». Ни о чем не спрашивал, завел в землянку:

Слиняли с зоны! Слава Богу! — обнял обоих.

Только-то и осталось нас! Всего двое! Остальных урыла погоня, — опустил голову Линялый, старший из фартовых.

Как? Всех? — округлились глаза Яшки.

С вертушки как волков перещелкали. Мы с Колуном меж кочек попали. Это спасло. Не приметили. Нынче не ловят беглых пешком с собаками. Враз в расход. И даже не закапывают. Так-то оно! Да мы сами себе не верим, что вырвались. Знаем, шмонать не станут. Так что, заново родились, — опустил голову Колун.

Менты борзые здесь. Наши ксивы аж обнюхивали. На кой понт? Их нам такие же лягавые загнали. По штуке за все. Нынче мусора сговорчивые. Нас фаловали к себе в рекет. Не уломали. Оторвались от них, — рассказывал Линялый.

— Вы с ментами ботали?

Куда деваться? Теперь они паханят фартом. Всюду! Кто не с ними, тех размажут. Свирепей нас, пропадлины!

Как меня надыбали? — опомнился Яшка.

Шустро! Пацаны вякнули на базаре. За стольник привели, — отозвался Колун.

Ну, что? Нынче отдых. А там и в дело? — спросил Яшка.

Дела? Погоди о них! — показал Линялый обмороженные до самых колен ноги и указал на Колуна: — У него плечо пробито навылет. С вертушки срикошетило. Какие уж там дела! Зарок дали, завязываем с фартом. В откол линяем. Да и с кем фартовать, для чего? Сами на «колеса» сели. Возникни в дело — засыпимся. А попадем под запретку, уже хана, не смыться. Вот и решили разбежаться по хазам, пока дышим. Залечь «на дно», может, навсегда…

Линялый верняк ботает. Невпротык нам фартовать теперь. Обставила лягашня и пацаны. Всюду «крыши», куда ни ткнись — новые «малины». От фарта — ни хрена. Один разбой! Нам в это не соваться, не сдышимся! У тех свой закон — сплошной беспредел. Да такой, что нам тошно. Шпана себя в фартовые коронует! Ну, как с тем поладишь, когда над тобой сопляка паханом поставят?

Или мента! — добавил Колун.

Куда навострились теперь? — спросил Яшка.

Думали о том, и знаешь, решили не хуже тебя, зашиться куда-нибудь в глушь. Где не фартовали.

А разве есть такие места? — удивился Яшка искренне.

Имеются там, где каждый родился! В деревнях, где никого из знакомых не осталось, кроме неба и земли под ногами. Все чужим стало, но осталось родным. Да и сами то, едрена мать, словно взаймы эту жизнь выпросили для себя. А для чего?

Кончай хандрить, кенты! Давайте лучше бухнем за встречу! Ведь живы.

И наших помянем! — добавил Колун.

Ты, слышь, Яшка, мы ж к тебе чего возникли: общак живой, не просрал его? — прищурился Линялый.

То как же? Целехонек! Как целка!

Дели на троих! И кранты! Нам не с руки у тебя ошиваться. Не можем по-собачьи дышать. Пойми, кент!

Не держу, воля ваша! — вытащил кубышку из подвала.

Общак делили недолго. Все поровну, как и говорили. Никто ни на кого не остался в обиде. И только на душе свербило, словно кто-то по бухой, балуясь шилом, воткнул его в сердце и крутил, испытывая терпение. Когда-то так пытали в зонах ссучившихся зэков. Они вскоре умирали, не выдержав боли. Их мучители оставались жить. Но по смешной случайности ощущение пытки преследовало их каждый день. Всю жизнь…