Прочитайте онлайн Харбинский экспресс-2. Интервенция | Глава четвертаяСнова в Харбине

Читать книгу Харбинский экспресс-2. Интервенция
2316+947
  • Автор:

Глава четвертая

Снова в Харбине

Сунув привратнику веселого дома целковик, Дохтуров зашагал по дорожке мимо газона, поднялся на крыльцо и оказался в просторной гостиной, похожей на ресторан и кондитерскую одновременно. Уселся на одном из диванов в углу, пристроил рядом саквояж и корзину и приготовился ждать.

Народу было немного. Можно сказать, почти совсем никого – кроме Павла Романовича еще только один господин, который сидел в другом конце, изо всех сил стремясь сохранить инкогнито.

Подкатился официант в малиновом. Поинтересовался елейно:

– Чего желаете-с?

Павлу Романовичу очень хотелось прямо и безо всяческих экивоков ответить, чего именно он желает. Главной целью посещения веселого дома был разговор с его хозяйкой, мадам Дорис. Оценив собственные возможности, Павел Романович пришел к выводу: никаких иных способов осуществить задуманное не имеется. Для его намерений главным были необходимые связи. У мадам они определенно имелись. Разумеется, не у нее одной – однако же обратиться к властям с предложением снестись с большевиками, да еще со столь фантастической целью, было совершенно немыслимым. Пока разберутся, пока проверят и поверят (если только это случится), уйдут месяцы. А может, и годы. Сейчас же счет шел буквально на дни. Искать нужные связи самостоятельно? Но где и как?

Павел Романович прекрасно понимал, что не обладает специальными навыками для подобной роботы.

К тому же на таком предприятии голову потерять – легче легкого.

Итак, оставалась Дорис. Но обращаться к ней напрямую было бы ходом неверным. Ротмистр, предполагая со стороны Павла Романовича подобный ход (хотя и не одобряя), снабдил его, так сказать, рекомендательным письмом.

На сложенной четвертушке бумаги твердым острым почерком карандашом было начертано:

«Дашенька, этот человек от меня. Послушай его. Твой Вольдемар».

Однако Дохтуров считал, что идти сразу к мадам – неправильно. И даже, вероятно, опасно. Скорее всего, хозяйка заведения заподозрит в нем полицейского провокатора. На ее месте так бы подумал каждый. И поступил соответственно.

Не то чтоб Павел Романович уж очень страшился опасностей, однако специально испытывать судьбу все же не стоило. Тем более что с опасностями за последнее время несомненный перебор получился. Надо придумать что-то иное, изящней…

– Вот что. Свиную отбивную мне принеси, – сказал Дохтуров. – И с зайчатиной расстегайчиков. Я помню, они тут у вас отменные. А на десерт – блинчиков под вареньем. Малиновым.

Официант потупился.

– Прощеньица просим, – пробормотал он, – да только у нас кухня еще не натоплена. По утреннему времени повар едва начал. Нету ни расстегаев, ни отбивной…

– А вчерашние?

Официант всплеснул руками – вышло совершенно по-бабьи:

– Господь с вами! Вчерашнего не держим-с! Все только нонешнее, свежайшее.

Павел Романович хмыкнул:

– Так что ж, мне голодному оставаться?

– Сельтерской с конфектами могу предложить, кофий с ликером, марципанов. У нас марципаны отменные. Или хоть китайских цукатов…

– Да не хочу я сластей! Мне бы поосновательней. – Дохтуров и в самом деле ощущал сильнейший голод, так что и сама мысль о кондитерских прелестях казалась невозможной.

– Из поосновательней только яичня на сале… – пролепетал официант. – Можно большую. Прикажете приготовить?

– Да. Только пускай лук не кладут. Я этого не люблю.

– К яичне кедровая хороша. Не изволите ли?

– Пускай будет кедровая.

– Сию минуту-с! Не соблаговолите с диванчика к столику пересесть?

Павел Романович соблаговолил. Спросил прежде – за который?

Официант любезно показал на шесть пустующих столиков, выстроившихся вдоль стены слева от входа. На каждом – лишь плоские пустые тарелочки, свернутые салфетки да бронзовый подсвечник в середине.

Подсвечник вблизи Павлу Романовичу не показался: изображал он бронзовую обезьянку с наглой, глумливой рожицей, державшую свечу обвитым на змеиный манер длинным хвостом. Неизвестный ваятель снабдил обезьянку не по росту развитыми первичными признаками пола, выполненными к тому же с анатомической тщательностью. Получилось похабно. Вообще, обезьянка была похожа на черта (но не карикатурно, а как-то по-настоящему), отчего смотреть на нее не хотелось. Пересесть, что ли? Но Павел Романович все же остался. Подумал, что это будет попросту глупо.

Кроме того, имелся иной резон: в прошлый раз они за этим столиком и сидели. Прислуживал, правда, другой подавальщик. Павел Романович его запомнил: малокровный и плоскостопый – наверняка в детстве перенес тяжелый рахит. Как же к нему другие тогда обращались? А, вот: Матюша. Агранцев рассказывал: этот Матюша приказал долго жить у него на глазах.

Тут официант доставил яичницу (надо признать, приготовленную недурно – со специями и нежнейшими шкварками), наклонился пониже:

– Есть ли пожелания по главному кушанью? Могу составить рекомендацию. Каких предпочитаете? Рослых, пухленьких, субтильных? Шаловливых иль скромниц? Брюнеточек, рыженьких, светлых? У нас все аккуратно, с разбором. На самый придирчивый вкус. Коль захотите, я и Матюшиных обозначу. Они нынче в моем списочке ходят.

«Ого! – отметил мысленно Павел Романович. – Выходит, подавальщики тут не только тарелки меняют. Еще и своднями выступают. И что, у каждого свой штат? Оригинально».

– Позже.

– Как угодно-с, как угодно-с, – «малиновый» официант закивал и с поклоном покатился прочь от стола.

Павел Романович заложил салфетку и принялся за еду, сожалея, что не начал вояж с посещения привокзального ресторана. Там-то небось печи на ночь не гасят и мясное горячее подадут, когда спросишь, – хоть утром, хоть вечером.

В зал вошли две молодые женщины – а может, и барышни. В длинных шелковых платьях с глубоким декольте, они были чем-то неуловимо похожи. Словно сестры. Только у одной платье было бирюзового цвета, а у второй – розового.

Та, что в голубом, села к роялю. Пальцы пробежали по клавишам. Она негромко запела:

Не уходи,Побудь со мною…

Барышня в розовом встала рядом, закурила длинную папироску, предварительно вставив в мундштук. Но, похоже, пение товарки (весьма недурственное) ее вовсе не трогало. Она скучливо оглядела зал, ненадолго задержалась взглядом на господине в дальнем углу, а потом принялась рассматривать Павла Романовича.

Дохтуров это внимание к свой персоне отметил, но не стал отрываться от завтрака. На «главное кушанье» не было времени. Павел Романович подумал об этом с сожалением – и тотчас себя устыдил. А как же Анна Николаевна? Нехорошо получится. Истосковавшийся организм попытался было протестовать, но бунт был усилием воли подавлен.

«В другой раз», – примирительно подумал Павел Романович, однако на том искушение не кончилось.

Розовая барышня грациозно отошла от рояля и направилась к его столику. Подошла вплотную, держа в отставленный руке зажатый меж пальцев мундштук, сказала:

– Господин офицер, угостите даму лафитом! – Поскольку Дохтуров промолчал, добавила: – Мишель, разве ты не предложишь мне сесть?

Павел Романович неторопливо отложил нож и вилку.

– Сударыня, – сказал он, – вы чудо как хороши. Но я не Мишель. И даже не офицер. Произошла ошибка. Прошу извинить.

Барышня рассмеялась и без приглашения сама села за столик.

– Княжна Тулубьева, – сказала она, протягивая руку для поцелуя. – Для друзей просто Ирина.

Для дамы легкого поведения протянутая к лобзанию рука – моветон, однако тут не просто кокотка – а титулованная особа.

Павел Романович совсем уж было спросил: «В самом деле княжна?» – однако смолчал, удержался.

– Польщен, – привстал, прильнул губами к узкой горячей кисти.

– А кто вы? – спросила барышня-княжна. – Или это секрет?

– Павел Романович, – представился Дохтуров, на всякий случай не называя фамилии. И добавил: – Я врач.

– Врач? Ах, как чудесно! – Княжна захлопала в ладоши.

– Чему вы так радуетесь?

– Ах! – смеясь, сказала княжна. – Понимаете, у нас тут имелся свой эскулап, некто доктор Титов. Знаете ли, такой толстый несимпатичный дядька. От него всегда противнейшим образом пахло. И к тому же еще он – мужеложец! Вообразите? – Княжна понизила голос: – С недавних пор ему вышла отставка. Но заведение у нас почтенное, а потому без доктора нам никак невозможно.

Это выходило забавно.

– Вы что же, мне вакансию прочите?

– Ну почему сразу вакансию… А хотя б и вакансию – чем плохо? Вы сами-то доктор по какой части?

Тут Павел Романович отчего-то тихонько вздохнул и ответил:

– Специализация у меня широкая. Многое наверстал… в ссылке.

– Широкая? Как это мило! – восхитилась княжна, но тут же воскликнула: – Ой, ссылка!.. Вы что же, каторжник?

Первоначально Павел Романович, перешагнув порог веселого дома, вступать в разговоры с его обитательницами вовсе не собирался. Однако сейчас неожиданно увлекся беседой. И не сказать чтобы совсем против воли. Дело, по-видимому, заключалось в том, что мадемуазель Тулубьева ему нравилась. И чем дальше, тем больше.

– Я вовсе не каторжник. Служил в столице и был выслан на поселение, на пять лет. Да только потом все так повернулось, что возвращаться оказалось уж некуда.

– Отчего?

– Переворот, революция. Возвращаться было опасно – с моим-то происхождением. К тому же имелись еще обстоятельства…

– Ах, я знаю! – вскричала княжна. – Вы полюбили! Ведь так? Сознайтесь!..

Павел Романович прекрасно понимал, что сидящая напротив него барышня – профессиональная кокотка, и вся бонтонность ее – не более чем маска. Театр, отменно выученная роль. Да и титул, надо полагать, лишь сценический псевдоним. Но странное дело: при всем этом знании девица ничуть не теряла в своей привлекательности. Скорее наоборот.

– Все обыкновеннее, – сказал Павел Романович. – Не было никакой любви, а имелась врачебная ошибка. За которую я поплатился. Надо признать, совершенно справедливо. Так что не такой уж я хороший врач. И вряд ли подойду для вашего заведения.

– О-о… – протянула княжна. – Как это печально. А я уж подумала…

– Что?

– Подумала: вот девушки-то обрадуются! У нас ведь мадам без осмотра не выпускает к клиентам. Только вот я да Софи́,– она кивнула в сторону бирюзовой барышни. – Но мы на особом счету, и, можно сказать, исключение. А у остальных – запрет.

Странно, подумал Павел Романович. Подавальщик-то говорил иное. Сулил чуть ли не звезд с неба, а у них тут две дамы на все заведение.

Однако Ирина Тулубьева и впрямь была замечательнейшей особой. Тут же, по мимике, угадала невысказанную Дохтуровым мысль – недаром числилась на особенном положении.

– Вы небось подумали – а что ж тогда Тимошка предо мной распинался? – весело спросила она. – Ведь так? Верно?

Павел Романович кивнул.

– Так он это для авантажности. И чтоб не огорчить гостей. А на самом деле я да Софи́ выход имеем. Но это я только вам говорю, по секрету. – Она округлила глаза и прижала пальчик к губам.

Между тем от рояля летели звуки симпатичного контральто:

Тебя я лаской огневоюИ обожгу, и утомлю!

Тулубьева поморщилась.

– Софи́ славная, – сказала она, – но такая лентяйка! Не хочет нового учить. «Утро туманное» да эта докучливая штучка – вот все, что она знает.

– А мне этот романс нравится, – сказал Павел Романович.

– Правда? Можете послать Софи́ букет или шампанского – ей будет приятно.

Дохтуров мысленно улыбнулся: все как всегда.

Ирина вспорхнула и легко перелетела к роялю. Там она принялась что-то шептать свое товарке на ушко, обе с улыбками косились на Павла Романовича. Упомянутая Софи́ при этом не прерывала пения:

Восторг любви нас ждет с тобою,Не уходи, не уходи…

Романс закончился. Девушки, глянув еще раз на Павла Романовича, скрылись за прикрывавшим дверь занавесом. Доктор продолжил трапезу, но уже без прежнего аппетита, в задумчивости.

Постороннему человеку коротенькая беседа с кокоткой могла показаться пустячной. Но на самом деле обстояло иначе. Разговорчик был не случайным (потому ничто на свете не приключается просто так, в этом Павел Романович был твердо уверен), однако что прикажете делать далее? Можно, конечно, воспользоваться нечаянной оказией и предложить свои услуги хозяйке заведения. К такому варианту судьба словно сама подталкивает. Если сладится, не надо давать ход записке ротмистра (признаться, этого Павлу Романовичу ужасно не хотелось).

Это с одной стороны. А с другой – самое очевидное далеко не всегда самое правильное. Недаром говорят: гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Мадам Дорис может и не согласиться. Потом, вдруг у ней уже есть врач на примете? Да и вообще, нельзя исключить, что вся история с изгнанием врача-мужеложца – досужие выдумки. Или же попросту шутка. Хорош он тогда будет, сунувшись со своими услугами! После такого конфуза затевать главный разговор с мадам Дорис окажется совсем не с руки.

Но и упустить такой шанс никак невозможно! Потому что с врачом люди более всего откровенны, и не только в обсуждении личных недугов. Дамы – те особенно, для них наперсника интимнее и не сыщешь. Ну разве что – куафер, если из самых искусных.

Поэтому трудно придумать предлог лучше и подходящее, нежели нынешний. И выполнить просто – позвать сюда розовую княжну, объявить, что не против стать местным эскулапом. А та все сама сделает. Вот и будет случай поговорить с хозяйкой.

Ситуация, прямо сказать, складывалась неоднозначная.

Правда, на случай таких вот неясностей имелся у Павла Романовича личный рецепт. Дело в том, что, когда выбор неочевиден и труден, каждый из нас может принять правильное решение. Для этого нужно отрешиться от окружающей суеты и прислушаться к себе, со всем возможным вниманием. Тогда обязательно зазвучит тихий голос, который точно подскажет, как поступить. И после уже будет самому ясно: только так. Иначе и быть не может.

Но вот закавыка – голос сей чрезвычайно легко заглушить. Звучит он короткое время и, если к нему в первый же миг не прислушаться, вскоре совсем замолкает. А дальше уж что ни делай – без толку. Второго раза не будет.

Но в том-то и заключалась беда, что Павел Романович этот важный момент пропустил. Как раз с княжною беседовал. И оттого сейчас пребывал в некоторой даже растерянности.

Наконец он тряхнул головой, словно отгоняя неприятную для себя мысль, и вернулся к прерванной трапезе. Но, поковыряв немного яичницу (к тому времени порядочно остывшую), отложил вилку и подал знак «малиновому» подавальщику.

– Надумали-с?

– Надумал, – сказал Павел Романович. – Ты вот что, братец, передай-ка хозяйке… Впрочем, нет, подожди.

И он нагнулся к стоявшему на полу саквояжу. Но поднять его не успел: закрытый в корзине кот внезапно мяукнул – громко и требовательно. Должно быть, решил, что его наконец собираются здесь покормить.

– Ой! – воскликнул официант. – Это кто ж у вас там? Кот? У нас с котами нельзя! И ни с какою другой скотиной! Строжайше воспрещено-с!

– Нет никакого кота, – ответил Дохтуров, сунув официанту трешницу. – Тебе показалось.

Тот трешницу спрятал, однако по лицу его было видно – надолго не успокоится.

И верно:

– Я извиняюсь, – горячо зашептал подавальщик. – Нету кота – значит, и нету. Но корзиночку вашу все ж дозвольте отсюда убрать. Ничего с нею не станется, я сам догляжу. А после отдам в лучшем виде. Иначе Иван Дормидонтович со свету съест. Места лишусь, а мне без работы никак… Так что вы, сударь, того… Уж будьте любезны…

– Ладно. – Павел Романович достал из саквояжа записную книжку, выдрал листок и начертал коротенькую записку. – Вручи это хозяйке.

Официант покачал головой и даже руки за спину спрятал – вот как вдруг испугался.

– Никак невозможно-с! Мне к мадам ходу нет! Только через Иван Дормидонтовича.

Дохтуров вдруг рассердился:

– Что ж это все у тебя «нет» да «никак»! С тобой, братец, я вижу, каши не сваришь. А кто таков будет этот ваш Иван Дормидонтович?

– Управляющий-с. Он у нас всем заведывает.

– Понятно. Как же его найти? У меня, видишь ли, совершенно неотложное дело.

Официант наморщил лоб, поглядел на часы, стоявшие на каминной полке:

– Он теперь на крытом дворе-с. У нас тут ведь почти все свое, только рыбку привозную берем-с. Да еще по винной части приходится…

– А после? Куда он пойдет? – нетерпеливо перебил Павел Романович.

– Известное дело, к себе. Отчет-с за прошедший день составлять. А потом, как полдень пробьет, уж непременно к мадам отправится. С докладом.

Это Павла Романовича не устраивало. Что собой представляет сей Иван Дормидонтович? И согласится ли быть почтальоном?

Но выхода не было. Решение принято, так что следует действовать.

Конечно, Дохтуров не собирался посвящать мадам Дорис в истинные намерения. Предполагал сообщить ей, что якобы имеет достоверные сведения о неких весьма значительных ценностях, укрытых в одном из столичных особняков их прежним владельцем. Этими сведениями он (Павел Романович) готов поделиться с новой властью. Но не за просто так (в подобную благотворительность большевики уж ни за что б не поверили), а в обмен на свободу для своего брата, содержащегося сейчас в заключении.

Ни брата, ни упомянутых сведений у Павла Романовича не было. Но в целом история звучала правдоподобно. Особенно хороша была тем, что могла затронуть главную, самую чувствительную струну в сердцах большевистских вождей – алчность. Павел Романович слышал немало рассказов, как удавалось выкупить из печально известного дома на Гороховой самых, так сказать, отъявленных «врагов народа». И ничего, получалось – если удавалось договориться в цене. Так почему бы не получиться теперь?

Главное – довести предложение до нужного человека. Тут какой-нибудь заурядный комиссар, коих ныне развелось немыслимое количество, не годился. И кожанистый чекист – тоже. Требовался человек, облеченный настоящей властью. Такой мог обитать только в Петроградском Совете.

Вопрос: есть ли у мадам необходимые связи?

Ответ: напрямую – едва ли. Но через цепочку посредников – вполне вероятно.

Ладно, подумал Павел Романович. Minimum mini-morum, то есть самое меньшее, что я могу получить, – отказ. Зато каков вероятный выигрыш!

– Управляющий так управляющий, – сказал он малиновому официанту. – Пускай. Вот тебе записка.

Официант переминался с ноги на ногу. Было видно, что ему очень не хочется доставлять неведомую почту, да и вообще лишний раз лезть на глаза начальству.

– Держи, – Павел Романович сунул ему еще трехрублевку. – На словах скажи: жду ответа. Да только гляди, не вздумай читать по дороге.

Официант как-то непонятно глянул, спрятал деньги в пояс, записку за голенище, поклонился и поспешно ретировался.

А ведь прохвост-то читать, поди, не умеет, подумал Дохтуров. Потому и посмотрел столь загадочно. Это кстати.

Управляющий, понятно, грамоте разумеет. Но в том особой беды не было. Павел Романович составил такое послание, что чужой расшифрует навряд ли. А если и заподозрит чего, так не страшно.

Ждать пришлось долго.

Павел Романович уж начал думать, что с запиской что-то не сладилось: или мадам на месте не оказалось, или надул его малиновый прохвост-подавальщик. Как далее быть? Украдкой посмотрел вниз, где томился пленник корзины, боевой товарищ ротмистра – кот Зигмунд. Или, если сокращенно, – Зиги.

Удивительное существо. Столько на его долю пришлось – а внешне не отразилось. И характер спокойный: ни криков, ни требований. Прямо сказать – кот диковиннейший. Павлу Романовичу прежде такие не попадались.

При этой мысли Павел Романович усмехнулся (несколько напряженно) и просунул руку под ткань, намереваясь погладить долготерпеливого Зигмунда. Отблагодарить хоть таким образом.

За эту душевную чувствительность он был немедля наказан: бессовестный котяра тяпнул за палец, и очень чувствительно. Павел Романович отдернул руку и немедленно сунул в рот пострадавший палец – что было, конечно, весьма предосудительно с точки зрения гигиены.

В этот момент появился давешний официант.

– Мадам просят пожаловать, – сказал он. – Позвольте сопроводить.

– Сопровождай, – Павел Романович поднялся. – Бери саквояж.

Сам он нагнулся и поднял корзину.

– С котом невозможно-с!.. – завел было знакомую песнь подавальщик. Но Дохтуров глянул на него исподлобья – и тот сжался, перестал канючить. Видно, вспомнил потраченные на него трешницы. А может, еще что почувствовал. Впрочем, неважно.

* * *

– …А еще прачка Мэй две простыни вдрызг испортила. Взялась вчера полоскать, да и порвала. Я и то удивился – откуда силу берет? Пигалица, смотреть не на что, а вот поди ж ты… – Иван Дормидонтович деликатно кашлянул в кулак.

Дарья Михайловна Ложкина слушала рассеянно. Ей давно прискучили каждодневные доклады управляющего, терпела она их как неизбежное зло. Знала: управляющему они надобны более, нежели ей. Он через них свою значимость обнаруживает, а это для дела полезно. Так что пускай. Только не позволять растекаться и рапортовать всякую мелочь.

– Я, конечно, из жалованья у ней вычту, – сказал Иван Дормидонтович.

Тут он немного слукавил: недавно прачка исчезла и более не появлялась. Должно быть, удрала со страху за испорченное белье. Конечно, вернется – куда ей деваться? Однако утруждать хозяйку подробностями вовсе необязательно.

Мадам Дорис (а именно под этим именем знали ее окружающие) только кивнула. Из жалованья так из жалованья. Мелочь. Но все ж поинтересовалась:

– Ты бы спросил, как это ей, малохольной, довелось простыню изодрать? У нас ведь постели не казенным бельем застелены. Пальцем дыру не провертишь.

– Как же ее спросишь-то? Она ведь немая.

– Вот как! Почему? С рождения?

– Да нет, – ответил управляющий. – Язык у ней вырезан. Говорят, в детстве. Я вам в свое время докладывал, вы позабыть изволили.

Мадам Дорис подумала: вот дурак длиннобородый! Что мне за дело до какой-то прачки и ее языка? А вслух сказала:

– Ах да, припоминаю. Пускай. Что там еще?

Иван Дормидонтович снова кашлянул:

– Да так, всякая чепуховина. Не уверен даже, стоит ли отвлекать пустяками…

Мадам Дорис по опыту знала: вот теперь-то и пойдет самое интересное. Теперь главное – длиннобородого не одергивать, а то собьется, стушуется и важного не расскажет. По его куцему рассуждению, все, что он докладывает напоследок, – вещи необязательные. Переубедить в том невозможно, да и незачем. Только время терять.

Тут надо пояснить – ко всему мужскому племени мадам Дорис давно и неуклонно относилась с искренним неуважением. Имела она на то основания? Может, и так. Она, что называется, видала виды и опыт приобрела немалый.

Дело в том, что еще в гимназические годы, в предвыпускном классе, Дашенька Ложкина была почти совращена неким взрослым и обходительным господином. Впрочем, отчего это – почти? Совращена как есть! Правда, обстоятельства были особенными. Не сразу и скажешь, кто на деле оказался несчастною жертвой…