Прочитайте онлайн Лечь на амбразуру | Глава девятая ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР

Читать книгу Лечь на амбразуру
2316+1659
  • Автор:

Глава девятая

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР

— На каком основании его выпустили?! — орал в телефонную трубку свирепым генеральским басом Андрей Ильич Гусаковский. — У вас там что, народ — полностью охренел?!

— Не шуми и не колготись без пользы, Андрюша, — обиженно возражал ему Иван Толубеев. — И, между прочим, ты первым свой шаг выполнил! Так какие претензии, если к твоему высокому мнению охотно прислушались? Как аукнется, дорогой мой губернатор, так и откликнется. Ты бы вот лучше побыстрее правильные выводы сделал, а не горлопанил! Не на плацу, Андрюша!

— Писал я или не писал, какая разница? Вы-то где были? Куда наш куратор глядел?

— Ишь ты! Сразу виноватых горазд искать! А с самого, значит, и взятки гладки? Нет, брат, шалишь, так дело не пойдет. А что касаемо основания, так я тебе напомню, ты же, поди, в УПК и не заглядываешь? Так вот, на основании статьи пятой Уголовно-процессуального кодекса нашей с тобой Федерации, пункт первый. Там говорится об обстоятельствах, исключающих производство по уголовному делу. За отсутствием события преступления, Андрюша. К сожалению, наши лопухи в торопливости жизни — иначе и объяснить их дурость нечем — совершили ряд промахов. И когда все сложилось в единую картину, вылезли уши. Туфтель наша, блин, непрофессиональная! Хорошо еще, я слышал, что твой этот вроде не собирается встречный иск вчинять! Вот тут бы наши мудаки побегали!.. Но от кое-кого все равно придется тихо избавляться. Я подобных проколов по службе не прощаю, ты меня достаточно знаешь.

— Все твои утешения, Ваня, — это мыльные пузыри: дунул — и нету… Я тут тоже, конечно, разберусь со своими… Да, похоже, ты прав: там недоработали, тут зевнули, а кто-то ловко воспользовался. Все — неправильно! Ладно, кончаем, а тебя как друга прошу: думай, Ваня, думай! Мы не можем, не имеем права допустить… понимаешь меня?

— А я про что? Придется, видно, опять навестить твои палестины, мать иху…

Швырнув, будто в изнеможении, телефонную трубку, губернатор нажал клавишу интеркома и рявкнул:

— Горбатову сюда!

Вошла Лидия с папочкой под мышкой. По ее лицу не видно было, чтобы ее мучили какие-то сомнения или что-то ей не нравилось и так далее. Спокойный взгляд, вальяжная походочка, которая так возбуждала мужиков, независимая поза. Гусаковский еще не отошел от телефонного разговора и чуть было по привычке не продолжил срывать свою злость на сотрудниках. Но, поглядев на Лидию, неожиданно будто обмяк в кресле. Буркнул, отводя глаза в сторону:

— Садись давай… — Помолчал и добавил: — Ну рассказывай, чего напортачили?

Лидия неопределенно пожала плечами.

— Что, не в курсе?

— Ну почему же? Минаева выпустили. Кажется, было на этот счет личное распоряжение московского прокурора. Или что-то в этом духе…

— Вот именно! — сорвался опять губернатор. — В духе! Вашу мать! Ничего путного поручить нельзя, портачи поганые!..

Лицо Лидии вспыхнуло, и она резко встала.

— Ты чего? — вскинулся Гусаковский. — Да сиди! Не понимаешь, что ли?

— Я вижу, Андрей Ильич, — сдерживая себя, начала Лидия, — что вам сейчас представляется, будто я дала неправильный совет, а вы, двое мыслителей — я имею в виду вас с Толубеевым, — как детишки послушались и сделали, а когда все якобы не по-вашему получилось, вдруг опомнились! Что, не так? Тогда чего ж вы орали друг на друга, да так, что в приемной было слышно? «Неправильно!»

— Это плохо, — сразу стих губернатор. — А ты могла бы и сказать, между прочим. Зайти и сказать. Не чужая тут. Только чего правильного-то? Или я уж совсем стал старым дураком?

— Вы хотели, чтобы Минаева выпустили?

— Ну… это вопрос не простой.

— А если бы его выпустили не благодаря, а вопреки вашему желанию, тогда как? Вам сказал Иван Иванович, какие силы совершенно неожиданно подключились к этой, вообще-то случайной и мелкой, проблеме?

— Ну знаю, Генеральная прокуратура, и что?

— А то, Андрей Ильич, — спокойно стала объяснять Лидия, — что ваши москвичи слишком легкомысленно отнеслись к своему делу и едва не подставили вас. И крепко! Радоваться надо, что пронесло и вы по-прежнему на коне.

— А я что-то не помню, чтобы собирался слезать с него, с этого твоего коня! С чего это ты так решила?

— Я хочу напомнить, что решаете здесь вы. А я всего лишь стараюсь быть скрупулезным исполнителем. Здесь, подчеркиваю, а не в столице, где свои дуболомы. Извините.

— Чего извиняться-то, права… Я и сам об этом думаю. Но тем более нам что-то ж надо срочно предпринимать, разве не так?

— И опять вы абсолютно правы, Андрей Ильич.

Отлично знала Лидия, как смирить гнев шефа. Просто ему надо постоянно напоминать, что он всегда и во всем прав. Неистребимая генеральская логика: я — начальник, ты — дурак. Вот и все.

— Однако, — продолжила она, — как заметил один великий писатель, из каждого свинства всегда можно вырезать кусочек ветчины. Поэтому почему бы и нам не прикинуть, какую пользу мы можем извлечь из ситуации, которая нам не очень, скажем прямо, по вкусу.

— Если есть конкретные предложения — давай! — как отрезал Гусаковский. — Нет? Значит, быстрее думай! И постарайся найти возможность пересечься с этим сопляком Журавлевым. Он должен постоянно помнить, что наш с ним договор остается в силе. Что бы ни произошло! Понимаешь?

Лидия кивнула, улыбнулась и, зачем-то оглянувшись, негромко сказала:

— Но ведь ты же не можешь отрицать, Андрей, что пользу от истории с Минаевым мы все равно свою извлекли?

— Ты о чем?

— Так ведь смирновское дело-то совсем ушло на задний план. Никто о нем и не вспоминает. Наша прокуратура возится. И будет еще возиться до скончания века, а где нежелательный шум?

— О господи, — вздохнул Гусаковский, откидываясь на спинку кресла, — если бы все решалось так просто!..

— Вот ты и высказал свое заветное желание, — усмехнулась Лидия, вставая.

— Перестань! — нахмурился Гусаковский, но голоса, однако, не повысил. — Не ровен час, услышит кто, ведь ни хрена не поймет, а вони будет!..

— Интересное дело! — хмыкнула она. — Оказывается, для нас важнее, чтоб не смердело?

— Во-во, стихами заговорила… Ты там подумай, как нам удобнее будет с Минаевым встретиться. Надо же…

— …отметиться. Правильно. Он завтра прилетает. Ехать в аэропорт — велика честь. А вот пригласить и высказать… это вполне. Ну а Журавлев, полагаю, перебьется. Пусть свое место знает.

— Ну ты — политик! — ухмыльнулся Гусаковский. — Принято, действуй.

Гордеев с Галиной приехали на Новослободскую к стеклянному вестибюлю Бутырской тюрьмы. Оставив спутницу в машине, Юрий Петрович поднялся к дежурному, предъявил свое удостоверение и поинтересовался, когда будет выпущен Минаев. Тот позвонил в канцелярию и предложил подождать: выйдет с минуты на минуту.

Юрий Петрович вернулся во двор жилого дома, примыкавший к тюремной проходной, чтобы предупредить Галину, и увидел запыхавшегося Евгения, бегущего от своей машины.

Жестом остановил Елисеева:

— Не торопись, не опоздал, — и пошел к своему «форду».

Женька двинулся за ним. Ни здравствуй, ни до свидания, будто и не расставались вовсе. Увидел Галину, сделал шутовское движение, мол, здрасте вам, госпожа! И повернулся к Гордееву:

— Ссориться с тобой у меня нет ни малейшего желания, но сказать, что я о тебе думаю, надеюсь, имею право? — Это прозвучало с откровенным вызовом.

Юрий Петрович, помогая Галине выйти из машины, скривился недовольно, словно от надоевшей мухи, и спросил в свою очередь:

— Знаешь, что было одним из аргументов, указывающих на невиновность Минаева в этой грязной истории с наркотиками? Хочешь знать? Или тебе все равно?

— Ну почему же? — надменно избоченился Женька.

Он еще что-то пытается изображать, с раздражением подумал Юрий. Интересно другое — удалось ли его расколоть Черногорову. Судя по поведению Елисеева, вряд ли. Но хотя бы припугнул, и то польза. Только, похоже, с Женьки как с гуся вода.

— Вообще-то мне думалось, что было бы лучше, если бы тебе о том рассказал твой работодатель. Он наверняка уже знает.

Глаза у Елисеева как-то беспокойно заметались, но он промолчал. Значит, не хочет говорить, что был у следователя. Ладно.

— Так вот, Евгений Алексеич, голубь ты наш, на тех дозах, что извлекли из заднего кармана брюк Минаева, были «случайно» обнаружены отпечатки твоих пальцев.

— Всего один! — возразил Женька и прикусил язык — сорвалось!

— Да хоть и один. Но о чем это говорит? О том, что пакетики оказались у Минаева не без твоей помощи. И это у человека, который тебя кормил и поил, лечил от пагубной страсти, был, по твоим же словам, лучшим другом! Каково?

— Ну и что — отпечаток? Я мог, не зная, нечаянно задеть и не обратить внимания! Это — не доказательство! Можете ехать ко мне домой и производить обыск, если хотите! Ничего не докажете!

Ну вот — он весь в этом.

— А я вообще думаю, что это вы нарочно меня подставили! Ну каким образом, объясни, следователь мог подумать, что этот отпечаток принадлежит именно мне?

— Элементарно. Я ему сам сказал. И передал акт экспертизы, в котором криминалисты уверенно указали, что отпечатки на чеках с наркотиками идентичны тем, что оказались на бутылке и рюмке, представленных мною… Помните, Галина Федоровна, вы спрашивали меня, что это за предмет такой пухлый в моем портфеле? Так это и была коробка с теми предметами, что я передал экспертам. И никакой ошибки, Евгений Алексеич, тут быть не может. А ты сам уже ищи объяснения для следователя.

— Ну и сука ж ты! А говорил, что товарищ…

— Извини, это как раз ты утверждал, что Минаев — твой лучший друг. Впрочем, у тебя сейчас будет возможность повторить это все ему лично.

— Ну ты…

— Евгений, — спокойно остановил его Гордеев, — еще раз услышу, размажу вон по той стене. Жаль, конечно, не хочется думать о людях, которых вроде бы давно знаешь, как о мерзавцах, о предателях. Верно, Галина Федоровна? А ведь я вез вещдоки и Бога молил, чтоб не совпали отпечатки, верите? Вот так. Неосторожно ты действовал, Евгений Алексеич, неграмотно. И это тебе наука на будущее. И раз тебя следователь не задержал как соучастника преступления, чего еще колготишься? Гуляй!

Лицо Елисеева было словно обмороженным, неестественно бледным, даже белым. И еще появилось странное ощущение, что он немного под хмельком, не пьяный, нет, но, как говорится, слегка выпивши. Однако и алкоголем от него не пахло. Неужто вернулся к прошлому?

Он хотел что-то возразить, нахмурился, делал непонятные движения руками, будто таким образом подбирал нужные слова в свое оправдание.

— Да ты не старайся, — отмахнулся Гордеев. — Минаев, я уже сказал, в курсе дела. Как и о чем вы будете разговаривать, меня абсолютно не колышет. Поэтому оставь речи до встречи с ним. А я вот все думал: когда же ты сунул-то наркоту ему? В машине — не смог бы. Очень там неудобно, да и ты был за рулем, а он сидел, оказывается, сзади, он сам мне сказал. Значит, дома? Пока твой шеф умывался и зубы чистил, ты ему, по дружбе, так сказать, да? А команду получил раньше? От кого? От Журавлева-старшего или от младшего? В принципе мне и на это наплевать, кто там у вас руководил процессом. Только вот, видишь ли, исполнители оказались полными мудаками и сорвали с твоей помощью так славно придуманную операцию. А за это тебе спасибо скажет теперь не Алексей Евдокимович, а кто-то другой. В жопе ты, Женечка, причем в очень глубокой… — Гордеев неожиданно вскинул обе руки и закричал: — Привет! Да здравствует свобода!..

На крыльце показался Минаев.

Дальше последовала несколько сумбурная встреча с Галочкой, которая не удержалась от слез. По-дружески полуобнялись с Гордеевым. Елисеев все никак не мог прийти в себя, и Минаев крикнул ему:

— Ну а ты чего?

— Переживает, — сказала Галина.

— Ну иди, хоть поздороваемся по-человечески!

Женька подошел, пряча глаза, пожал протянутую ему Алексеем Евдокимовичем руку и отступил на полшага.

— Ну, слава богу! — Минаев оглянулся на входные двери, покачал головой. — Можем ехать? Куда?

— Предлагаю, пока ко мне, — сказал Юрий Петрович, — позавтракаете, приведете себя в порядок и решите, что делать дальше. А Евгений привезет ваши вещи, так?

— А почему сразу нельзя ко мне заехать? — вроде осмелел Елисеев. — Там все в порядке, как всегда…

— У тебя? — Гордеев с насмешливым любопытством уставился на Женьку.

— Да я уж теперь как-то и не знаю… — заметил и Минаев. — Но поговорить нам все равно надо. Да и о билетах в Белоярск решить. Не женщину же посылать, верно? — Он с недовольством посмотрел на Елисеева.

— Как скажете, — ответил тот и повернулся, чтобы идти к своей машине. — Со мной никто не хочет?

— Да нет, пожалуй, мы с Юрием Петровичем. А ты двигай следом. И про вещи мои не забудь, пожалуйста. И учти еще, Евгений, я человек не злопамятный, могу представить себе всякую тяжелую ситуацию, в которой может оказаться любой человек. И постараюсь его понять. Но — только один раз. И потому у меня к тебе будет очень важное поручение. Так что давай туда и обратно, одна нога здесь, другая там, у Юрия Петровича. Ясно?

— Ясно, Алексей Евдокимович, — с заметным облегчением выдохнул Елисеев…

— И часто это у вас, позвольте полюбопытствовать? — спросил Гордеев, когда они уже ехали на Башиловку.

Минаев сидел рядом с ним, а Галина — сзади. Женька же умчался за сумкой Минаева.

— Что вы имеете в виду?

— А приступы альтруизма.

Минаев усмехнулся, помолчал и вдруг заговорил, обернувшись почему-то к Галочке:

— Вот сразу видно, Юрий Петрович, что вы никогда не руководили крупными коллективами, где сотни совершенно разных по характеру и призванию людей. Вы говорите: альтруизм. Не совсем так. Я ведь постоянно пытаюсь понять — кто чем дышит, кто от кого зависит, почему человек думает об одном, а иной раз вынужден делать совершенно противоположное. Это очень нелегкий и даже болезненный процесс — все переварить и вывести формулу собственной политики. И вовсе не для красного словца, но приходится в буквальном смысле наступать себе на горло, а как же!.. Конечно, он поступил как сукин кот. Но вот сидел я в камере и размышлял… Неожиданно появилось свободное время, можете себе представить? До сих пор не получалось… Словом, попытался я проиграть заново ситуацию на «Сибцветмете», еще раз внимательно посмотрел на людей. А когда вы, Юрий Петрович, раскрыли мне тайну провокации, я долго думал: что могло заставить Евгения поступить именно так? И знаете ли, нашел объяснение.

— Оправдывать мы всё умеем, этому учить не нужно, — заметил Гордеев.

— Боюсь, что это вам только кажется, Юрий Петрович, — возразил Минаев. — Мне было нелегко. Я попытался поставить себя на его место… И знаете что? Мне его стало по-настоящему жалко! Ведь он хороший парень. Умница. Острое и злое, когда надо, перо. Нет, с ним не так все просто, и я попытаюсь…

— Образумить? — не отрываясь от дороги, спросил Гордеев.

— Скорее, объяснить…

— Ну и флаг вам в руки, как говорится, — ответил Гордеев и действительно потерял интерес к дальнейшему разговору.

Минаев, видно, это почувствовал и тоже посмурнел, откинулся на подголовник сиденья, демонстрируя усталость. Его-то понять как раз было можно. Да вот только Гордееву люди подобного рода не сильно нравились. Он был более категоричен в оценках поступков, хотя, как адвокат, должен был являться терпимым изначально. Да ведь мало ли что должен?

Гордеева иное заботило в настоящий момент: не осталось ли в квартире следов длительного пребывания прекрасной гостьи из Сибири. Вроде не должно. С утра все внимательно просмотрели, проветрили от уже устоявшегося запаха Галочкиных духов. А впрочем, и визит гендиректора никто не собирается затягивать, и, вероятно, в первую очередь сам Минаев. За время его «посиделок» в Белоярске, поди, такого наработали, что впору все бросать и кидаться на выручку. Так что будет не до скрупулезных анализов. Сама же Галина Федоровна, по легенде, жила все это время у своей давней подруги в Свиблове. Это, как пояснил ей Гордеев, не доезжая дома Вячеслава Ивановича Грязнова и налево, к излучинам Яузы.

Кстати, договорились также, что самому Минаеву она может вполне доверительно рассказать потом и о вечере у генерала. Обсуждали ведь минаевские проблемы! А где ж и обсуждать, как не в узком кругу! Но это опять-таки к слову. Если возникнет необходимость. А то ведь и в самом деле, скажем, с подачи прощенного Елисеева вдруг возникнет вопрос: а чем ты занималась, пребывая несколько дней в Москве. Нет, конечно, не возникнет, но — мало ли!

Странная вещь, вот ведь ни о чем таком даже и не думали, полностью отдавшись захватившей их страсти. И субботу, и воскресенье… А как заговорили на эту тему, вмиг оба почувствовали не то чтобы отчуждение, а непонятную неловкость. Не о чем-то запретном или неудобном речь, но будто отодвинулись они друг от друга, отдалились слегка. Может быть, поэтому и не было им нужды сейчас изображать перед Алексеем Евдокимовичем подчеркнутую любезность своих отношений — и ничуть не больше.

Правда, ему это было, кажется, совершенно до фонаря…

Елисеев обернулся сомнительно быстро. Примчался буквально следом, Минаев всего и успел-то раздеться и уйти в ванную, чтобы принять душ. На первый случай Юрий Петрович предложил ему свой совсем новый халат и такое же ни разу не надеванное белье — комплект был даже не распечатан. Может, немного великовато, но ничего страшного.

Однако Елисеев, видно, торопился. Может, побаивался, что разговоры пойдут без его участия. Гордеев даже подумал, что эту сумку Минаева с вещами Женька вообще возил в багажнике своих «Жигулей», только боялся в этом признаться: мало ли что мог подумать Алексей Евдокимович? Поэтому, видать, и возникла вся эта игра — «а может, ко мне?». Обо всем Елисеев догадывался заранее…

— Вот тут все чистое, — сказал Женька, входя и протягивая Гордееву минаевскую сумку.

— Раздевайся, проходи, — небрежно кинул ему Юрий Петрович.

Все-таки был он засранцем, этот журналюга, им и останется до смерти, ничто его не исправит! Так подумал Гордеев, заметив, как тот, снимая дубленку, хищно повел вмиг заострившимся носом. Ну да, запах духов почуял. Но Галка оказалась сегодня молодцом, густо надушилась и в квартиру, когда приехали, вошла первой, распространяя вокруг себя тягучие волны французского аромата. Парфюма, как нынче выражаются. Впрочем, Минаев на это дело как раз не обратил внимания. Или сделал вид, черт их разберет, этих интеллигентных экономистов!

Наконец главный гость вышел из душа, облаченный в собственное белье и спортивный костюм, доставленные Елисеевым. Галя успела накрыть на кухонном столе легкий завтрак для Минаева, остальным — кофе и чай — по желанию. И когда с едой было покончено, Минаев наконец в упор взглянул на своего «пресс-секретаря» и сказал:

— А теперь, Евгений, давай все по-порядку. От и до. Кто велел, когда и на чем ты прокололся. И не стесняйся, здесь сейчас все свои. А чего ты такой бледный?

Евгений конечно же не ожидал ничего подобного. Понимал, что допроса не избежать, даже, поди, ответы загодя подготовил, чтобы каким-то образом оправдать себя, придумать такую ситуацию, в которой он выглядел бы несчастной жертвой. И все равно первый же вопрос заставил его растеряться. А Минаев, заметив это, уточнил тоном, не допускающим двусмысленного толкования:

— Начни хотя бы с того, сколько тебе заплатили.

— Ничего! — словно испугался Елисеев. — Ей-богу, клянусь!

— Ну уж… — усомнился Минаев. — Так ведь не бывает. Разве что ты поступил так из собственных убеждений? Но тогда это выглядит гораздо хуже. Ошибся человек, понимаешь ли, или там пожадничал, или, на худой конец, поймали его на чем-то запретном… Это понять можно. А в твоем случае?… Не знаю, — протянул с сомнением. — Что вы думаете? — обратился он к Юрию Петровичу и Гале.

Гордеев неопределенно пожал плечами: ему меньше всего сейчас хотелось участвовать в судилище. А вот Галя, та, наоборот, словно ждала сигнала, команды «фас!». И за три буквально минуты вылила на голову Елисеева целый ушат помоев. Здесь было все: и наркотики, от которых Женьку, по сути, вылечил Минаев, и его жадность, о которой Гордеев даже и не подозревал, когда Елисеев клянчил деньги фактически за каждый свой сделанный шаг: встретить человека — плати за бензин, отвезти письмо или дозвониться до нужного лица — плати за потраченное время, за все — дай, дай. И все при том, что он имеет, по существу, вполне приличную зарплату от предприятия. Но просто такой вот мелочный человечишко, кусочник, которому чего и сколько ни дай, все равно окажется мало.

Юрий вспомнил объемистые бумажные пакеты, с которыми прибыл к нему в первый раз Евгений, подивился тогда его щедрости. Но, оказывается, никаким приятельством здесь и не пахло, все было заранее проплачено, и каждый бутерброд, не говоря уже о бутылках, вносился в отчет о произведенных тратах.

И еще вспомнилась Женькина же фраза, что его подруга Люська, с которой он так до сих пор и не удосужился Юрия Петровича познакомить, очень любила, когда приезжал директор: он ведь и за проживание свое в Женькиной квартире платил, как в дорогой гостинице, и за все остальное, вроде чистого белья на постели, завтраков и ужинов. Вот это — публика! Слов нет.

Женька сидел красный теперь, как вареный рак. Но вряд ли ему, как показалось Гордееву, было стыдно или неудобно перед старым товарищем. Перед своими же — наверняка нет. Да и не первый это, похоже, был такой разговор. Тогда чего он краснел, наливался?

Минаеву, видимо, надоела напористая речь Галины, ибо она не несла в себе никакой для него новой информации, и он жестом остановил этот поток красноречия.

— Хорошо, Галя, пусть все это и так, как ты говоришь, но ты не забывай и другого: в конце концов мы вынуждены платить за все в этой жизни. А что характер мелочный — ну так что ж? Найди, у кого он получше. Хуже, на мой взгляд, другое: жадность Евгения привела его в лагерь наших потенциальных врагов. И я хочу знать не только их имена, но и планы. Хотя бы в тех параметрах, которые известны Евгению. Вот — главное, а остальное — мелочи жизни. Ты уж давай, Женя, по существу, не будем размазывать кашу по столу. И кстати, насколько я понимаю, ты забыл или же просто не успел произвести окончательный расчет с Юрием Петровичем. А ведь он выиграл дело. Причем в кратчайшие сроки.

Елисеев резко поднялся и вышел в прихожую. Пошебуршил там чем-то и вернулся, держа в руке плотный конверт. Бросил на стол.

— Здесь остаток от обговоренной суммы.

Минаев взял конверт, раскрыл, быстро пересчитал купюры, сунул обратно и протянул Гордееву:

— С глубокой благодарностью, Юрий Петрович. Полагаю, мы на этом не остановимся, но на будущее — все под Богом ходим — я хотел бы надеяться и рассчитывать в трудных ситуациях на вашу помощь.

Юрий Петрович неопределенно пожал плечами и, словно не придавая особого значения деньгам, небрежно сунул пакет на полку над своей головой.

— Так что, Евгений, — продолжил Минаев, — не слышу честной исповеди! Или, может быть, мы больше не будем работать вместе?

— От Владимира Яковлевича началось, — с великим нежеланием признался Елисеев и, побледнев еще больше, хотя, казалось, больше некуда, сбивчиво заговорил: — Перед вашим приездом, когда я готовил встречу… Он ведь постоянно занят, и время выкроить довольно трудно… Вот он и сказал, что в Белоярске назревают серьезные перемены…

История была настолько банальной, что могла бы стать примером вечно повторяющегося человеческого идиотизма, настоянного на самой примитивной жадности. Это когда ради мифических перспектив человек готов пожертвовать своим твердым и уверенным, а также далеко не бедным настоящим.

Рассказывали старую байку о богатых и весьма своеобразных по характерам картежниках. Один из них, сидя за ломберным столом, вдруг зажег сторублевую ассигнацию — дело еще при царях было! — после чего долго ползал под этим самым столиком в поисках упавшего на пол и куда-то закатившегося пятирублевика, посвечивая себе, естественно, этаким вот факелом. Или своеобразная иллюстрация из гениального лесковского «Чертогона» — богатейший дядюшка, спустив за ночь беспробудного и безобразного пьянства миллионы, после искал, как сэкономить две копейки на самоваре с чаем, поскольку ежели на одного, так пятачок, а для компании — три копейки. Великий идиотизм, имеющий под собой унавоженную национальною почву…

Все, что рассказывал Евгений Елисеев, четко укладывалось в эту, ставшую классической, схему.

Он, по указанию Минаева, позвонил депутату Журавлеву, чтобы договориться о времени и месте встречи. О теме разговора его никто не уполномочивал рассказывать, а тем более предварительно дискутировать. Но ведь и Владимир Яковлевич — не мальчик какой-нибудь, а серьезный человек. Он тут же назначил Елисееву время и сказал, где ждет его для дальнейших уточнений. Место было выбрано вполне достойное: зимний сад ресторана «Прага». Довольно дорогое удовольствие — Евгений много слышал об этом саде, но ни разу до сей поры не был.

Депутат Журавлев, надо отдать ему должное, особо и не расспрашивал о том, чего хочет от него Минаев. Вероятно, племянник информировал его достаточно полно. Зато он проявил большое знание елисеевской биографии, в том числе и некоторых неприятностей, которые случались с Евгением прежде. Но разговор за столом не был связан с выставлением каких-то условий. Совсем нет. Депутат посетовал, что Евгению приходится постоянно быть на побегушках, в то время как он вполне мог бы… ну и пошел живописать прекрасные перспективы, которые открылись бы перед журналистом, если бы он согласился, на первых порах, стать его — депутата — помощником. Будет персональный транспорт, будут некоторые приятные привилегии и так далее. Ведь Владимир Яковлевич уже давно, оказывается, присматривался к нему. С подачи племянника Игоря, конечно. Тот, во всяком случае, очень высоко ценил умственные способности Елисеева и его профессиональные возможности. Откровенная лесть, подкрепленная какими-то экзотическими напитками, до которых депутат оказался большим охотником, окончательно расслабила журналиста.

Но решающим был следующий аргумент. Судьба «Сибцветмета» уже практически решена. Но не в Белоярске, а здесь, в Москве. И об этом не знает лишь один пока человек — сам Минаев. Он еще надеется на свои акции, будучи не в курсе, что в правительстве мнение склоняется к пересмотру результатов проведенной Минаевым приватизации. И само предприятие будет подвергнуто реструктуризации. Как обычно: банкротство и затем реструктуризация.

В звенящей от обилия неожиданной информации голове Елисеева была теперь полнейшая каша. И когда он, по мнению депутата, окончательно дозрел, тот уже безо всякого смущения предложил Евгению финансовую сделку — в качестве как бы первого взноса в дальнейшую совместную работу.

Короче, по утверждению Журавлева-старшего, песенка Минаева была практически спета. Им недовольны в руководстве отрасли, недовольны в городе, брожение среди непосредственного руководства предприятия, а теперь еще и эта совершенно идиотическая идея завоевать губернаторский трон! Словом, найдутся, конечно, те, кто поможет снизить на время ненужную и даже вредную активность генерального директора. Не навсегда, зачем же? На какое-то время. Да к тому же он, говорят, способный экономист, вот пусть и занимается теоретизированием, это у него лучше получается! Достаточно вспомнить тех знаменитых экономистов-теоретиков конца восьмидесятых — начала девяностых, тех гайдаров и прочих, которые все знали наперед, статьи какие писали! — а как до дела, так и развалили экономику державы. А все почему? Так теоретики ж! Очень убедительно выглядел Журавлев, просто и понятно раскрывавший перед глазами Елисеева причины развала российского хозяйства. Нет, по-человечески депутат никаких особых претензий к Минаеву не имел, но есть же еще и дело! А эта сторона показывала, что дела-то как раз обстоят самым дохлым образом, о чем свидетельствует отношение к директору «Сибцветмета» и в центре, и, как говорится, на местах.

И последний аргумент. К сожалению, далеко не всегда этические соображения напрямую взаимодействуют с практикой, с необходимостью иной раз принимать жесткие решения. В данной ситуации необходимость кардинального решения проблемы стала непреложной. Но что делать? На аморалке Минаева не прихватишь, это в добрые старые времена можно было. На чем еще? На растрате государственных средств? Это будет само собой, готовятся комиссии Минфина, от налоговиков и так далее, но это опять же — время. А время, как сказал великий американец Джек Лондон, не ждет! На оружии? Так Игорь сказал как-то, что у Минаева имеется официальное разрешение на применение в порядке самозащиты; местные же правоохранители еще и выдали, в виде, правда, исключения, и как руководителю производства, связанного с секретными разработками. Что еще?

И тут опять, вроде как случайно, вспомнил Журавлев неприятную страницу из биографии Елисеева, когда он по настоянию Минаева просто вынужден был пройти курс лечения от наркозависимости. Вот, собственно, и решение проблемы! Несколько чеков с опием либо гашишем, да хоть и с героином — и дело в шляпе! Возьмут как миленького. Подержат. Ничего не докажут, естественно, и отпустят. А дорогое время будет выиграно. Да и потом — к человеку, побывавшему под следствием, да еще и по такой причине, доверие масс резко падает. Был бы он криминальным авторитетом, тут как раз наоборот, неожиданный арест мог бы быть представлен как сведение счетов с ним властей предержащих.

Вот так поговорили, отвлеклись, а вернулись к теме в самом конце, за десертом. Журавлев назвал сумму, которая должна была компенсировать моральные издержки, убытки, так сказать, угрызения совести. Большая сумма, и половина — сразу. После ареста — вторая. Которую, кстати, до сих пор не выплатили, а теперь вряд ли отдадут. Плюс информация о действиях возможного адвоката и все такое прочее — исключительно для порядка. Ну чтобы не светиться на мелочах, не скользить на ровном месте, не прокалываться.

Ничего не смог с собой поделать Елисеев, соблазн оказался слишком велик, а происходящее было истолковано общими усилиями не как элементарное предательство, а исключительно как смена ориентиров. Что умно и, главное, очень своевременно. Известно же: кто опоздал, тот потерял. И хотя совесть все-таки продолжала мучить, депутат Журавлев проявил необычайную жесткость. И его активно поддержал племянник, позвонив на следующий день. Так была разыграна и карта с посланием трудящихся, к которой позже присоединился, а точнее, возглавил поход сам губернатор. Но все сорвала своенравная Галина Федоровна.

Ее должны были легонько подставить, списав неудачу на вечные проблемы с перевозками, потерями багажа и прочим российским разгильдяйством. Ну и стали бы потом делать все по новой, а улита едет и когда-то будет…

Самоотверженность верной помощницы Минаева поломала эту, казавшуюся довольно удачной, комбинацию. А стараниями проницательного адвоката — Гордеев уловил в этих словах злую иронию, приглушенную, однако, смиренной интонацией словно бы каявшегося рассказчика, — развалилась и операция с наркотиками.

Почему торопились заказчики, Елисеев не особо вникал. Но что они торопились, это факт. Единственное, что может приоткрыть причины их столь бурной деятельности, — это общее собрание акционеров, которое намечено на самые ближайшие дни. Этими вопросами занимается лично Игорь Платонович.

— Вот с этого и надо было начинать, — мрачно подвел итог Минаев. — А все остальное — это детские игры в казаки-разбойники… Смелые ребятки-то! — Он раскрыл свою сумку, достал из нее папку с бумагой, авторучку, положил все на стол перед Евгением и закончил: — А теперь изложи все тобой рассказанное на бумаге. И распишись.

— А вот этого я делать не буду. Не дам я вам никакого оружия против себя!

Ну, то, что рассказ его утомил, было видно. Бледность на лице не проходила, а обильный пот, блестевший на лбу, казался неприятно липким. Ко всему прочему у Женьки как-то странно, словно у кота, изготовившегося к прыжку, сузились зрачки глаз, а в быстрой речи, очень необычной для его манеры разговора, появились нелогичные паузы.

— О чем ты говоришь? О каком оружии? — возмутилась Галя.

— Я знаю, что вам… нужно! Вам… жертва нужна, посадить! Не выйдет… — Последнее он произнес шепотом и откинул голову на спинку стула.

— Не трогайте его сейчас, — сказал Минаев. — Я, кажется, начинаю понимать, что случилось. Он опять подсел. И лучше всего его отвезти домой. Завтра ломка начнется, я был однажды свидетелем… Жаль парня, хоть и по-сволочному поступил, но это у него уже неизлечимая болезнь.

— Но я его в первый раз вижу в таком состоянии, — возразил Гордеев.

— Значит, дозы были малыми. А сегодня слишком перенервничал — и вот результат. Мне, конечно, неудобно, Юрий Петрович, просить вас еще и о таком одолжении, но… положение мое, как бы сказать поточнее, оставляет желать лучшего. Надо срочно улетать, а то мои мальчики напортачат там, чего доброго. И его оставлять у вас тоже незачем. Хотя он, в общем, не агрессивен.

— Ну и пусть себе валяется. Придет в себя — уедет. Давайте перенесем его только в ту комнату…

Гордеев скоро понял, что у Минаева не было больше желания оставаться в Москве для решения каких-то своих проблем. С авиабилетами у него тоже, оказалось, проблем не было — он мог лететь любым рейсом «Сибирских огней», его все знали. Не собирался он, похоже, и вступать снова в контакт с депутатом Журавлевым.

Улучив момент, когда Галя ушла на кухню, чтобы вымыть посуду и убрать со стола, Юрий Петрович спросил все-таки:

— А для чего вы хотели получить письменное свидетельство Елисеева? Оно что, прибавит что-нибудь к уже известному? Или вы хотите обнародовать эти показания?

Минаев внимательно поглядел на него поверх очков и усмехнулся:

— После тех весьма значительных усилий, Юрий Петрович, которые пришлось приложить вам и вашим друзьям, разоблачительные показания такого человека, как Елисеев, ничего не значат практически. Да и не собираюсь я устраивать публичные торги, опираясь на оправдания раскаявшегося предателя, это — глупо. А люди мне поверят и так. Я просто хотел, чтобы этот сукин кот не решил, что для него все обошлось — пожурили и отпустили. Нет! Я его заставлю, когда он придет в себя, всерьез заняться прямым своим журналистским делом. Я решил опубликовать большую статью с описанием истории противостояния на «Сибцветмете» — со всеми необходимыми экономическими выкладками и реальными портретами действующих лиц. Вот Евгений этим и займется. В самые ближайшие часы. И мне наплевать, как он это станет делать. Иначе я ему пообещаю устроить очень неприятную жизнь.

— А если он откажется?

— Не посмеет, — твердо заявил Минаев.

— Да? — с сомнением хмыкнул Гордеев и подумал: «А ведь вы — порядочные циники, господа технические интеллигенты!..»

— У него не останется иного выхода. Я тоже умею быть жестким.

— Ну, дай вам Бог, как говорится, — вздохнул Юрий Петрович. — А как же вы сообщите ему о своем решении? Если он в отключке…

— Вот, — поднял указательный палец Минаев. — В этом проблема. Но она решаема. Если бы вы, Юрий Петрович, взяли этот вопрос на себя. Разумеется, не из дружеского, смею надеяться, расположения ко мне. Зачем же, любые усилия должны быть оплачены. И я готов не авансировать, а попросту выдать вам всю сумму сразу, но вас просил бы лично проследить, чтобы Евгений не валял дурака, а немедленно взялся бы за работу над материалом. Все данные у него имеются, историю проблемы он хорошо знает, нужно, чтобы он, невзирая на лица, сорвал маски. Где будет опубликован этот материал, я сообщу отдельно.

— Вы, вероятно, захотите, чтобы и рассказанная сегодня история тоже нашла свое отражение?

— Но только в качестве одного из призеров противостояния. Не более. Заострять на ней внимание, думаю, не стоит. Это, знаете ли, как в известном анекдоте: не то Иван Иванович шубу украл, не то у него шубу украли, но в чем-то неприличном он был замешан, это точно! Нам этого не нужно. Я имею в виду — наше дело.

— Ну и во что оцениваете вы мою помощь? Помощь, насколько я понимаю, чисто полицейскую. Роль надзирателя, я не ошибаюсь?

— Зачем же? Вам достаточно передать ему мое указание и по-товарищески убедить, что это для него будет самым лучшим выходом из той пропасти, куда он попал по собственной воле.

— А, значит, еще и роль духовника-наставника?

— Зачем же иронизировать? Я лично всегда считал, что, если ты можешь помочь кому-то, спасти от неприятностей, это надо делать незамедлительно. Вы же назвали Евгения своим товарищем? Или это были общие слова? Ну хорошо, не будем обсуждать эту сложную этическую проблему, речь шла о гонораре, так я понял ваш вопрос. Верно?

— Не стану кокетничать, я работаю, чтобы зарабатывать. И вопрос гонорара — не последний в моей жизни. Но в данном случае я не вижу цели, ради которой мне следовало бы затратить некую толику собственных усилий. И потом, честно говоря, ваши заводские и прочие проблемы, о которых вы тут так много рассуждали, меня мало волнуют, если не сказать большего. Поэтому поймите…

— Это нетрудно… — поскучнел Минаев. — Ну ладно, а просто поговорить с Евгением вы можете? В конце концов, сходите с ним в тот же ресторан, который ему так понравился. Я оплачу счет заранее. Сколько нужно? Тысячу? Две?

— Вы, надеюсь, не о рублях? — усмехнулся Гордеев.

— Не волнуйтесь, я догадываюсь, сколько стоит ужин в приличных заведениях. Ну, трех тысяч вам достаточно?

Гордеев неопределенно пожал плечами. А Минаев немедленно достал из сумки толстую барсетку и вынул пачку купюр. Начал отсчитывать, но вдруг добавил наугад еще с десяток купюр и протянул Юрию Петровичу.

— Думаю, вам хватит. Впрочем, можете и не ходить по ресторанам. Как сочтете нужным. Но я очень на вас надеюсь, Юрий Петрович.

Минаев тут же кинул барсетку обратно в сумку, полагая разговор законченным, а вопрос решенным.

— И при всем при том, он парень изначально честный. Я ж вижу — и бумажки не взял…

— В смысле, в карман не залез?

— Экий вы… — поморщился Минаев. — Галина Федоровна! — крикнул на кухню. — Ехать пора. Вы нам не поможете, Юрий Петрович? Нам бы лишь такси поймать, а дальше — без проблем.

— Ну почему же, я мог бы и отвезти вас в Домодедово.

— Не надо, это далеко. А потом, этот типчик может проснуться и невесть что подумать… Только до ближайшего такси.

— Это у Савеловского вокзала.

— Вот и отлично. Тогда собираемся…

Пришла Галя, выслушала указание шефа, кивнула, ушла в прихожую одеваться. Гордеев двинулся следом, чтобы подать ей верхнюю одежду. Минаев тем временем переоделся.

Запахнув свою дубленку-тулупчик, Галя повернулась к Юрию Петровичу и, подняв большие и влажные глаза, прошептала:

— Ну, прощай…

— Может быть, до свидания?

— Не думаю, вряд ли. — И осторожно, чтобы не испачкать помадой, притронулась губами к его щеке. — Мне было очень хорошо с тобой.

— Да-а… Ну, лети!

— Как бабочка? — неожиданно усмехнулась она.

А он вспомнил.

Вчерашней ночью, утомленные и мокрые от пота, они выбрались вдвоем в ванную. Юрий включил душ на всю мощь. Забрались вместе, задернули занавески. И тут он снова не удержался — подхватил женщину под коленки и припечатал ее к кафельной стене, а Галочка обхватила его руками и ногами, распласталась спиной среди струящихся потоков… а локти ее и бедра, часто подрагивая, делали ее чем-то похожей на бабочку, которую безжалостный энтомолог методично приспосабливал к своей коллекции. Хотя нет, настоящий энтомолог, пожалуй, не стал бы так долго терзать роскошную махаоншу, это все-таки гнусная прерогатива собирателя из любителей. Да и в самом деле, ну какой там профи из Гордеева? Действительно, способный любитель, и не больше.

А позже он спросил женщину, как она себя чувствовала? Ответ потряс его точностью попадания:

— Как бабочка в руках юного натуралиста…