Прочитайте онлайн Черный амулет | Глава пятая Готовься, любовь моя…

Читать книгу Черный амулет
4216+1977
  • Автор:

Глава пятая

Готовься, любовь моя…

Его нашли. Старый скульптор Иван Федосеевич Трубников обосновался в маленькой деревеньке, в пяти верстах от Касимова. Следы его обнаружились, как ни покажется странным, в Касимовском краеведческом музее, где старательная сотрудница с трудолюбием пчелки собирала по всему миру любые упоминания о знатных касимовцах. Трубников, отмеченный в свое время многими премиями, званиями и боевыми наградами, естественно, оказался в их числе. И как только в горотделе милиции, куда позвонили из Москвы, вспомнили о краеведах, можно сказать, уже через два часа в хате Ивана Фе-досеевича сидел оперуполномоченный с предписанием немедленно доставить Трубникова в Генеральную прокуратуру, в Москву, где его ждали для дачи показаний по уголовному делу о терроризме в качестве свидетеля.

Оперативность — это, конечно, хорошо, никто отрицать не станет, но как было касимовцам доставлять в столицу совсем старого человека, к тому же, как говорится, обезножившего, да еще с таким напутствием? Не подумали.

Впрочем, Трубников, несмотря на весьма преклонный возраст, скудостью ума и старческой забывчивостью не отличался и понять разницу между понятиями «обвиняемый» и «свидетель» мог. И знал, что любой свидетель, ввиду чрезвычайных обстоятельств, связанных с его здоровьем, бежать по первому свистку не обязан, а может дать показания, оставаясь в собственной постели. Это он и объяснил непонимающему ретивому оперуполномоченному, который готов был уже применить личную физическую силу, то есть вынести старика из хаты на руках и посадить в машину. Но так как опер и сам толком ничего не знал, ему пришлось связаться с собственным начальством, а то стало названивать в Рязань, в областное ГУВД, где уже более важные начальники обратились в Москву, в министерство, которое, после некоторой растерянности, связало их с Генеральной прокуратурой.

Старший следователь по особо важным делам Владимир Дмитриевич Поремский, к которому переадресовал Меркулов рязанцев, выслушав сообщение о состоянии здоровья Трубникова, немедленно попросил оставить старика в покое. Ему всего и нужно-то задать три вопроса и записать его ответы, которые затем передать немедленно в Москву по факсу. И Володя продиктовал свои вопросы, удивляясь бесцеремонности местных правоохранителей.

Вопросы были такие:

1. Что известно Трубникову о покупателе его мастерской в Измайлове?

2. На каких условиях совершалась продажа помещения и как совершалась сделка?

3. Как выглядел покупатель? Желательно — подробно.

В Рязани подумали, что ради таких вопросов действительно нет веских причин тащить немощного старика в Москву, да еще, видимо, за свой счет — держи карман, чтоб Генеральная прокуратура вдруг расщедрилась!

Ответы, поступившие в Москву вечером того же дня, оказались более пространными, чем ожидал Поремский. Похоже, дед обрадовался случаю вспомнить свою молодость, когда он был полон творческих и физических сил и обладал завидной известностью.

Вот в те годы — это было в самом конце пятидесятых годов — он, уже удостоенный звания заслуженного деятеля искусств, подсобрав гонорары, решил покончить с бесконечными арендами помещений из нежилого фонда — предназначенных к сносу ветхих бараков, разоренных церковных строений — и обзавестись собственной мастерской. Место для строительства, учитывая важные ходатайства со стороны Министерства культуры РСФСР и Академии художеств, ему выделили на пустыре, оказавшемся обычной свалкой мусора, на окраине Измайловского парка, неподалеку от станции метро «Первомайская».

Как известно, в те годы во всей стране существовала острая проблема со строительными материалами. Можно было, конечно, достать «левые» материалы, но эта деятельность могла стать чреватой нежелательными последствиями. И Трубников, внимая советам опытных строителей, решил и этот вопрос…

В середине пятидесятых годов прошлого века, и особенно в начале шестидесятых, «сталинский» классицизм начал медленно, но неуклонно отступать перед хрущевским примитивизмом, воплощенным в лабутенковских пятиэтажках — гениальной задумке архитектора, которую, ввиду отсутствия в те годы, да и позже тоже, необходимой домостроительной базы, превратили в то, чем она и стала, — в «хрущобы».

Ни о каких сборных домах из готовых уже квартир, складываемых подобно детской игре в кубики, речи уже и не шло. Панели, панели! Сварка по углам, щели в руку — заделаем, замажем! А упадет в грязь, даст трещину — и выбросить не жалко. Сколько подъездных дорог выстлали этими неудавшимися стенами, не счесть. А сколько неучтенных гаражей и прочих непонятных хозяйственных построек возвели трудолюбивые руки жителей столичных окраин из этих плит, пока не появились первые «ракушки»! Зря разумные люди рассуждали о преступной бесхозяйственности, все шло в дело, все в конечном счете приносило пользу, пусть и небольшую.

Из таких вот «неликвидных» плит и состояла основа высокого, до шести метров, строения. А на стропила и «черный пол» пошли доски, из которых обычно сооружается каркас глиняной модели любого памятника и строительные леса вокруг него. Это тот же самый «неликвид», который по закону после окончания работы следовало сжигать. Уничтожать. Позже очередным вождем было заявлено, что экономика должна быть экономной. Но к этому выводу Иван Федосеевич пришел гораздо раньше: чем добротным лесоматериалом печки топить, лучше теплый пол соорудить — на бетонной же основе. Другими словами, мастерская обошлась скульптору не слишком дорого. Зато — своя!

Зачем такая большая, а главное, высокая? Так ведь широко популярный в узких художественных кругах Трубников был скульптором-монументалистом. То есть тем, кто воздвигает памятники великим людям — на площадях городов, поселков или скромных сел, кто увековечивает знаменательные события в жизни Отечества, кто расставляет печальных солдат с автоматами и скорбных матерей со склоненными в трауре знаменами на братских могилах павших воинов. Ну и так далее.

Трубников охотно и много «ваял» все вышеперечисленное. Монументальная пропаганда была его горячим и неутомимым «коньком». И солдат, и матерей, и вождей в кепках и без оных, с вытянутой призывно вперед и вверх рукою или же с мужественно вцепившимися в борт распахнутого навстречу всем ветрам пальто пальцами, в его жизни более чем хватало. И как всякий профессионально грамотный человек, он прекрасно знал, что пропаганда — она и есть пропаганда, а следовательно, не должна никогда кончаться. И покуда она имеет место находиться в основе идеологической программы партии, художник, настроенный на эту благодатную волну, без куска хлеба не останется. С маслом, с икрой — по-разному.

Заказов было много. Каждое село в Советском Союзе желало, впрочем, по большому счету, и обязано было иметь напротив сельсовета собственного Ленина, например. И для этого скульптору, к которому обращались за помощью, вовсе не требовалось всякий раз начинать новую творческую работу над статуей вождя, достаточно было сделать в уже готовых формах очередную отливку, — в зависимости от общественных запросов: в кепке, без… и так далее. Кому-то — из гипса, который потом легко покрасить серебряной или даже золотой краской. Кому-то, кто поважнее, посолиднее и гонораром располагает соответствующим, можно и из бронзы отлить. Даже заводы есть специальные, было б желание и соответствующая статья в бюджете заказчика. Ну а о таких вещах, как памятники на могилах родных и близких, и говорить нечего. Многие настоящие художественные таланты нашли свое счастливое успокоение и в этом «негромком» жанре.

Если говорить конкретно о Трубникове, то Иван Федосеевич не чурался никаких заказов, поэтому и в его скульптурной мастерской за долгие годы благодарной работы скопилось большое количество самых разнообразных образцов массового монументального искусства.

Не менее десятка Лениных в различных позах — имелся даже один сидящий на валуне и задумчиво вглядывающийся в даль, где ему виделись контуры новой страны, рабочие с молотами в руках или отбойными молотками на плечах, счастливые, полногрудые или задастые — на любой вкус — колхозницы со снопами нового урожая, молодые матери с детьми на руках… Всего не перечислить. Эта толпа похожего друг на друга, радостного народа и занимала основное помещение. Кроме того, на широких стеллажах вдоль стен были выстроены в шеренгу гипсовые модели тех, кто уже покинул бренный свет, — люди, вероятно, действительно похожие на себя. Бюсты, барельефы, отливки различных размеров капителей, цветочных орнаментов, необходимые для масштабной городской либо скромной парковой оформительской работы, включая интерьеры различных помещений.

Нельзя сказать, чтобы Трубников был полностью доволен своей заметной ролью в истории отечественного искусства. Как у всякого творческого человека, у него возникали и сомнения. Был даже момент, когда некоторые сомнения, сложившись воедино, привели едва ли не к отчаянию. Это было тяжкое время в его жизни. Повсеместно под оголтелый свист и улюлюканье, изображавшие торжество рождающейся демократии, сбрасывали с пьедесталов те статуи и бюсты, ради которых он жил и творил. Оказаться в один миг ненужным и, более того, оплеванным — это ли не истинная человеческая трагедия! Не тем идеалам служил! Это говорили ему с насмешливым укором именно те, кто сами ни черта не делали ни раньше, ни теперь, в новых условиях, зато умели ловко и доходно устраиваться и тогда, и, стало быть, сейчас…

Что оставалось в одночасье постаревшему скульптору? Только то место на родной земле, где, по словам опального поэта, «нет ни критики, ни милиции, — исключительная благодать…». Да, еще какое-то время «кормили» кладбища. Семьи уходящих из мира сего патриархов желали иметь в местах упокоения не абстрактный «поп-модерн», будь он хоть трижды модным, а запоминающееся изваяние родного и близкого им человека, ушедшего в вечность.

Были заказы, у многих на слуху оставалась еще фамилия Трубникова. И все бы славно, да силы уже не те. Горько было это осознавать, все более ощущая тяжесть прожитых лет, приведших в конечном счете к тяжкому разочарованию. Было дело, он даже позавидовал своим покойным товарищам, коллегам по художественному цеху, покинувшим Божий свет до случившейся вакханалии. Вот кому повезло! Приняли свою славу и ушли в расцвете, а память? Это ведь только с годами начинаешь понимать, насколько все эфемерно: и почет, и зависть коллег, и даже сама память. Тот, кто не сможет жить без памяти, тот вспомнит, но вряд ли таких наберется много. Так ради чего или, точнее, кого стараться? Если так и не обзавелся ни семьей, ни иными тесными узами?…

Но желание жить слишком присуще человеку. Вот и Трубников, оттягивая неизбежный финал, пробовал даже сдавать помещение в аренду, но мало кого устраивало неудобное место, к которому совершенно невозможно подвести нормальную подъездную дорогу, чтобы переоборудовать помещение под склад. К тому же это означало, что будут немедленно, прямо при нем, выброшены на свалку все труды его многолетней творческой биографии! Именно на таких условиях готовы были арендовать мастерскую «кавказские господа-коммерсанты» с Измайловского рынка с вороватыми глазами навыкате. Не пошел на сделку с совестью Трубников. И оказался прав.

Покупатель нашелся. И не кто-нибудь, а свой брат-художник, точнее, не брат, а ученик.

Когда-то, находясь в зените славы, Трубников, исключительно ради укрепления своего общественного положения, взялся за преподавание. Нет, не в Суриковском институте и даже не в «Строгановке», а в обычном художественном училище, коих по Москве было немало. Зарплата была пустяковая, зато все окупалось уважением к мастеру, ведущему свой класс. И был в том его классе чрезвычайно способный мальчишка. Он не хотел идти по следам Учителя в монументальное искусство, предпочитая ему мелкую пластику. Ну что ж, подобных примеров в истории мирового искусства было немало.

Тот же знаменитый впоследствии Сережа Орлов, который был немного постарше Трубникова, и вошедший в историю отечественного искусства вместе со своим конным памятником Юрию Долгорукому в Москве, тоже начинал с майолики, с петушков и курочек, с прелестных миниатюрных композиций. Так что ничего странного.

Этот способный мальчик, которого звали Юрой, неплохо закончив художественную школу, потом исчез из поля зрения Трубникова, мечтавшего воспитать продолжателя дел своих. И вот, когда жизнь Ивана Федосеевича в Москве подошла к роковой черте, вдруг он появился — Юрочка Грозов. Все правильно, немедленно вспомнил его Трубников, даже прослезился.

Беседа их была недолгой. Юра сказал, что слышал о трудностях своего Учителя — вот так, уважительно сказал, после чего предложил реальный выход. Он покупает у Трубникова мастерскую, все оставляет на своих местах, выплачивает вполне приличную сумму, которая поможет Учителю спокойно возвратиться в свои родные места в Мещерских лесах и жить там до скончания века. А нужна будет помощь, Юра сочтет за честь оказать ее старику.

Такова, собственно, история. О себе Юра не рассказывал, но Трубников и по той малости, что услышал, понял, что парень прошел нелегкую дорогу в жизни. А то обстоятельство, что его после всего пережитого вновь потянуло к скульптуре, говорило о многом, потому и поверил ему Иван Федосеевич и с охотой продал мастерскую, даже скинув немного в цене, чего никогда бы не сделал, случись сделка с теми, что с Кавказа.

Как выглядел Юрочка Грозов? Обыкновенно. Трубников с удовольствием нарисовал бы его портрет, если бы глаза лучше видели, а то теперь даже и сквозь «сильные» очки слабо различаются люди. Брюнет, с сединой, лицо худощавое… Цвет глаз? Сложно сказать. Но — темные. Средний рост. Видно, что сильный физически. Ему бы в прежние времена в качестве натурщика цены бы не было! Ходил по мастерской, осматривая старые работы мастера, мягкими, кошачьими движениями. Ну, и все прочее — в таком же духе.

И последняя деталь. Отбывая на Рязанщину, в деревню своих предков, где, по сведениям Трубникова, еще сохранился принадлежащий ему в качестве наследства старый дом, Иван Федосеевич, растроганный вниманием Юрочки, вручил ему ключи от своей московской двухкомнатной квартиры в районе Сокольников с доверенностью на ее продажу, заверенной у нотариуса. Адреса указывались. Юра обещал не подвести и просьбу Учителя исполнить, но пока ему не подошел ни один из найденных покупателей — то деньги предлагают небольшие, то люди кажутся ненадежными. Об этом он и сообщал в коротеньких письмах. И Трубников, искренне веря ученику, не торопил его. Да и куда теперь-то спешить? Еще оставались деньги за проданную мастерскую, а умирать он вовсе не собирался.

На вопрос оперативника из Касимова, проводившего беседу, а фактически — допрос, о том, не приводил ли кого-нибудь с собой этот Юрий в мастерскую, когда там еще оставался Трубников, старик ответил, что никого посторонних он не видел и имел дело только со своим учеником. Бывшим, разумеется. Не интересовался он также, и кому собирался продать его квартиру заботливый ученик. Да и зачем знать, если отношения с прошлым оборвались окончательно?

С тем оперативник и отбыл, попросив для порядка письма этого Юрочки Грозова, — может, удастся почерк сравнить и выявить подлинное лицо писавшего.

Немало подивившись истории, Поремский немедленно отрядил оперативников по указанным Трубниковым адресам. Но их ждало разочарование. В квартире уже около двух месяцев проживала прописанная там азербайджанская семья из пяти человек, двое взрослых и трое детей. Взрослые «держали» большой продуктовый магазин в Сокольниках, дети учились в школе. О внешности продавца квартиры смогли сказать то же самое, что указал на допросе и Трубников. Получается, что все-таки «наколол» старого скульптора «любимый ученик»!

А в нотариальной конторе сообщили, что нотариус, которая оформляла доверенность на продажу квартиры, уволилась в связи с переездом в другой район Москвы. Фамилию и прочие данные продиктовали. Только это вряд ли что даст. Но… решили поискать, поскольку, как говорится, чем черт не шутит?…

Обосновавшись, как она думала, надолго в новой квартире — это было однокомнатное, обшарпанное жилье, давно не ремонтируемое и больше похожее на трущобу, на первом этаже пятиэтажного дома, Аня, полагая, что у нее впереди еще много времени, попыталась навести хотя бы относительный порядок — пол, что ли, подмести, окна протереть от толстенного слоя пыли. Но дядя Юра, нет, теперь уже точно, любимый Юрочка, велел ей ничего не трогать. Это все временное, сказал он, не исключено, что уже к вечеру планы резко изменятся. Он ждет экстренного сообщения. И пока его, этого известия, не поступило, нужно обязательно отдохнуть. После этого он улегся навзничь на каком-то странном топчане, застланном старым, рваным одеялом, закинул руки за голову, закрыл глаза и сделал вид, что заснул.

Аня же огорченно уселась на табуретке, которая качалась под ней, и почему-то с легкой грустью стала вспоминать оставленную ими в спешке мастерскую…

Ну и что, и пусть все там было покрыто толстым слоем белой пыли, которая от взмахов крыльев залетающих в мастерскую через разбитую часть стекла в окне наверху голубей, вздымалась маленькими самумчиками, снова оседая на всем окружающем пространстве. И все равно там было уютно.

Это ведь противная Настя виновата, что пришлось срочно уехать!.. Такая жалость… Там и Юрочка был совсем другой — не такой нервный, хотя он скрывает свое волнение. Но Аня ведь уже не девочка, а женщина, и она чувствует, о чем думает любимый мужчина…

Сам не подозревая, примерно, о том же самом размышлял и Юрий Николаевич, как было записано в его паспорте. Он тоже вспоминал оставленную в спешке мастерскую. Но она никогда не казалась ему уютной. Напротив, это разномастное, но однообразное в сути своей статичное «человечество», заполнявшее практически все помещение и отображенное в материале холодного бело-серого тона, напоминало ему больше всего огромное заледенелое, заснеженное кладбище, каким оно, вероятно, может возникнуть в тревожных, мистических снах психически ненормального больного. Возникнуть и превратиться в навязчивую, уже совершенно реальную картину бреда наяву.

Для работы оно, это помещение, может, как-то и было приспособлено, но для жизни? Большой вопрос. И тем не менее оно было обжито. И им самим, и его девочками.

Затерянные между шагающими вождями и их народом, стояли у стен удобные топчаны, застланные простыми шерстяными одеялами. Поперек помещение пересекал длинный деревянный стол, на одной половине которого были свалены кучей куски дерева, толстые ветки, причудливо изогнутые корни и всякий прочий материал для поделок, коим богата дикая природа, собранные его девчонками во время их утренних пробежек. Там же, у стены, возвышался вырезанный им из толстого бревна, с чьей-то точки зрения, вероятно, чудовищно уродливый, выкрашенный черной краской, великий бог мбунду с физиономией оскаленной африканской маски. Сам же Юрий Николаевич ничего не имел против него, наоборот, даже уважал, ибо тот не раз доказывал свое покровительство преданным ему людям и наказывал за ослушание. Факт — никуда не денешься… А на другой половине стола, свободной от деревянных заготовок, лежали вырезанные им маленькие божки, поразительно похожие друг на друга, словно братья-близнецы, копии «большого папы». Те, что вешали себе на худенькие шейки его девочки. Им тоже необходима была защита бога мбунду.

Непонятно, зачем нужно было той глупой Майе заменять легкого деревянного бога на тяжелого, из черного камня, что привез с собой из Африки Юрий? Да нет, в общем-то, понятно, конечно. Майя была неравнодушна к своему, так она считала, дяде Юре. И каменный бог мбунду наверняка ей казался частицей его, доброго доктора дяди Юры. Вот и сперла, а он и не заметил. А теперь этот бог в руках у кого-то из следователей, и он должен быть обязательно возвращен к своему напарнику, к тому, который сейчас покоится на груди у Юрия.

Их два было у него — собственный, надетый ему на шею вождем племени мбунду, и другой, от которого отказался глупый Юлик, комсорг спецбатальона, с презрением сбросивший со своей шеи там, в Анголе, бога-охранителя. Он и погиб в тот же вечер. А его отброшенного бога поднял Юрий, который поверил в силу заклятья. И другие пятеро его товарищей тоже поверили. И продолжали таскать с собой каменных божков. И все живы остались… И вот теперь второго бога нет… Это плохо, бог не должен помогать чужим!

Он чуть приоткрыл глаз и увидел отрешенно замершую на табуретке Аню. Ну, с этой картина уже ясна. Сегодня!.. Да, сегодня, скорее всего, настанет ее блистательный финал… Надо только немного подождать еще. Все, по сути, ясно, но, для того чтобы не повторилась прошлая ошибка, нужен сканер. И он будет доставлен. Остается только ждать. Совсем уже немного… И подумать о девочке, чтобы она не успела расслабиться… Интересно, а сама она сейчас о чем думает, пристально глядя на него? Лицо такое сосредоточенное и… благостное, что ли? Не поймешь… Надо будет перед уходом дать ей дозу побольше, чтобы избежать случайностей. А девочка, в общем-то, ничего, неплохая. В другие времена ее вполне можно было бы подольше подержать возле себя — способная… А под кайфом — так вообще без вопросов…

Аня между тем рассеянно перебирала тонкими пальцами черненького уродца, висевшего на ее шее, и наблюдала за спящим мужчиной. И в синих, больших глазах ее — глазах еще почти ребенка, милого и симпатичного подростка, а не взрослого человека, понимающего толк в жизни, светилась совершенно поразительная нежность к лежащему мужчине. Наверное, так смотрит юная неопытная невеста на своего любимого суженого, который вот-вот проснется, одарит ее своим волшебным взглядом и… и снова начнется, чтобы уже никогда не кончаться, ее сумасшедшее счастье…

Аня Русакова, девушка полных пятнадцати лет, как было записано в ее сопроводительных документах в психиатрической больнице, где с ней работал дядя Юра и, по его же словам, полностью вылечил, обожала его совершенно по-взрослому. То есть так, как обожает своего мужа любимая жена, отдаваясь ему и позволяя делать с собой все, что угодно. В этом она была уверена, во всяком случае.

А то, что происходило между ними, открытием для Ани не было. Жизнь в интернате рано научила ее находить удовольствия там и тогда, когда ей этого хотелось. Будучи девочкой видной, хорошо сложенной и по-своему азартной, она, естественно, привлекала внимание мальчишек. От них же и пришел первый опыт, который позже, после побега из «психушки» вместе с Юрочкой, ей очень пригодился. Она не испугалась ни его взглядов, ни прикосновений. А когда у них впервые произошла любовь и она почувствовала огромную разницу между ним и ее прошлыми мальчишками, Аня стала смотреть на Юрочку другими глазами. И прежде всего в ней проснулась ревность! Она его страшно ревновала, и тому была веская причина, которая рядом с ней проживала еще до вчерашнего вечера. И звали ее Настей — эту противную сопливку, на целый год ведь моложе, а туда же — в постель к дяде Юре! Холодно ей! Холодно одной и страшно! Все врала, всех обманывала. Как хорошо, что она исчезла. Уехала, улетела — все равно… А куда, это вовсе не интересовало Аню, лишь бы долой с глаз, подальше от дяди Юры…

Вообще-то Аня звала его так только при посторонних — Настя ведь тоже была для нее посторонней! — чтобы нечаянно не забыться на улице. А где-нибудь далеко за городом, в лесу, у речки или в заброшенном стогу, когда они изредка вдвоем выбирались туда, где их не могли бы узнать, там строгий дядя Юра сразу становился любимым Юрочкой и позволял ей горячо любить его… Он сильный, ловкий, красивый — настоящий воин, на его мускулистом теле боевые шрамы, которые приятно ласкать пальцами. И сам он, лаская в свою очередь ее, отчего у Ани дух захватывало, рассказывал ей, что все ее муки и страдания в этой, уже почти прошлой жизни скоро закончатся, и она снова встретится с мамой и папой, которые ее давно ждут. И это было правдой. Она же сама по ночам, когда любимый Юрочка помогал ей, зажигая томительно душистые, дымные палочки, видела их лица, их добрые улыбки, слышала их слова, что они ждут и надеются на скорую встречу с ней. И Юрочка обещал ей эту встречу. Он ведь всегда выполнял все свои обещания. Сказала Аня, например, что не нравится ей Настя, которая вопреки запрету дяди Юры разговаривала с посторонним мужчиной, и та исчезла вчера из Аниной жизни. И много, много других примеров…

Но думать об этом девушка сейчас совсем не хотела, она чувствовала, что ее время приближается. И Юрочка сегодня ночью был с ней особенно ласков и утром сказал, что ей надо очень хорошо отдохнуть и набраться сил, потому что ее уход к маме с папой будет не очень легким, но он сильно надеется на нее. И, главное, верит. У нее достаточно сил и умения сделать именно то, что надо. Это нетрудно, но просто могут найтись люди, которые захотят ей помешать, а этого допустить нельзя, потому что встреча тогда не состоится. И придется им начинать все с самого начала: с больницы, с болезненных уколов, с жесткой койки и злых санитаров с противными няньками. То есть пройти весь долгий путь снова…

Нет, за себя Аня не боялась, вот посторонние люди были ей отвратительны после всего того, что Юрочка рассказал ей о них. Но он обещал все время присутствовать рядом с ней и помочь, если будет острая необходимость. Наверное, будет, признавалась Аня, потому что она уже привыкла к Юрочкиному присутствию в своей жизни.

Она заметила, что он шевельнулся, и сразу, без раздумья, пересела к нему на жесткий топчан.

— Что, моя сладкая? — прошептал он ласково, глядя на нее из-под прикрытых век.

— Ты сейчас спал и был такой красивый и… — Аня задумалась и вспомнила: — И одинокий… Как я, да?

— Ты не одинока, девочка моя, у тебя есть я. И папа с мамой, которые ждут не дождутся… А вот у меня никого нет… кроме тебя…

— Ты поэтому был такой печальный, когда спал?

— Разве? Возможно… Я думал о тебе.

— Но зачем обо мне грустить? Все же у нас будет хорошо-хорошо, да? Ты обещал! А еще ты вчера сказал, что сегодня будет полностью наш день?

— Обязательно, моя замечательная… Тебе ночью было хорошо со мной?

— Очень! — Аня зажмурилась.

— И ты еще хочешь? — улыбнулся он, пристально глядя девушке в глаза.

— Я всегда хочу, когда ты со мной. А можно? Это нам не помешает?

— Не помешает, если ты сейчас выпьешь соку. А потом мы с тобой как бы простимся, да? Ты хочешь?

— Конечно, хочу! Но только сок, он противный! — Аня сморщила носик. — Приторный такой… слишком сладкий… Но я выпью, — заторопилась она, чтобы Юрочка не заподозрил, будто она отказывается всерьез.

— Так, может быть, тогда мы не будем? — Он испытующе посмотрел на девушку.

— Что ты?! — будто испугалась она. — Я всегда жду этого… Особенно после твоего сока! Так хочется! Мы ведь сегодня в последний раз с тобой вдвоем? Только ты и я…

— Только до следующей нашей встречи — там. — Он кивнул на потолок.

Она посмотрела вверх и кивнула:

— Давай свой сок…

— А говоришь — невкусный! — укоризненно усмехнулся он.

— Я нарочно…

Нет, она не возражала против Юрочкиного сока, наоборот, он всегда придавал ей новые силы и желание. Но просто ей захотелось сейчас немножко покапризничать, чтобы он немедленно стал ее уговаривать, целовать, прижимать к себе, раздевать и… — Это томительное ожидание острого наслаждения было уже так знакомо ей и так желанно, что она не могла противостоять ему, хотя каждое начало было для нее все-таки болезненным: Юрочка словно забывался, резко и грубо раскидывая в стороны ее руки и ноги. Но он всегда чувствовал потом, что ей было немножко больно, и своими жаркими поцелуями выпрашивал у нее прощение. И она с восторгом прощала его, доказывая свою взрослость и всякое отсутствие ложной стыдливости… Она ведь женщина! Он сам сказал ей это в откровенную минуту.

Вспышка взаимной страсти длилась недолго. Аня хотела бы еще и еще, но Юрочка остановился первым и осторожно освободился от нее, сказав, чтобы она сходила под душ, который здесь работал, а затем начала одеваться. Потому что теперь уже скоро, совсем скоро…

— О чем ты думаешь? — спросил он, заметив ее задумчивый взгляд, устремленный на него.

— А если б я была твоей женой? — вдруг сказала она.

— Нам бы этого никогда не позволили эти отвратительные люди в этом страшном мире.

— Я знаю, — с непонятной интонацией в голосе подтвердила Аня.

— Ты не боишься? — осторожно спросил он.

— Нет… Знаешь, даже если мне вдруг и станет страшно, я подумаю о тебе, и ты заставишь меня забыть о страхе, да?

— Конечно! — горячо подтвердил он. — Я все время буду с тобой рядом… Говорить с тобой, подсказывать, что делать, помогать советом, я буду все время видеть тебя, ты веришь мне?

— Конечно, верю, — убежденно ответила она.

— Тогда готовься, любовь моя…

И тут зазвонил Юрочкин телефон, он немедленно схватил трубку, кивком показав Ане на дверь в санузел. И Аня вскочила и, обнаженная, как была только что в его объятьях, побежала туда. А он со странным выражением на лице — то ли легкого сожаления, то ли снисходительности — посмотрел ей вслед и, когда она закрыла за собой дверь, включил связь.

Выслушав краткое сообщение, уточнил:

— Там же.

Потом снова стал молча слушать, при этом лицо его становилось все жестче, будто сведения, которые он получал от своего абонента, представляли собой явную опасность для него. Наконец он не выдержал и, злобно прищурившись в пространство, хрипло произнес, стараясь не повышать голоса:

— А какого черта вы поручаете идиотам?! Я ведь в такой ситуации вполне могу послать вас… знаете куда?… Ах, догадываетесь?… Нет, от своего решения я не отказываюсь! И требую, чтобы вы сделали немедленно все, что я вам поручил… Да, и в точном соответствии с моим планом. Иначе о вашем проколе я сам сообщу господину Алиеву. И Ренат, я просто это знаю, церемониться не станет, я его видел в деле, имейте это в виду. Следовательно, свои просчеты оставляйте за собой, но все до единого мои указания должны быть выполнены неукоснительно. И сегодня! Сейчас! Больше к этому не возвращаемся. Я и контролировать вас не собираюсь. Операция проводится в назначенное время, и у меня времени на вас уже нет. И последнее. Вы забыли, что я вам еще приказал?! Да, именно за этими лицами! Я должен быть постоянно в курсе всех их перемещений! Я должен знать, где они, вместе или порознь в настоящий момент находятся! — уже закричал он. — Остальное вас не касается! И не смейте в их отношении предпринимать никаких самостоятельных действий! Все! Быть на связи! Пока я не прикажу отключиться!

Резко закончив разговор, он отключил телефон, поднялся и стал натягивать брюки. Посмотрел на дверь туалета, где лилась вода, и угрюмо добавил:

— Нет, работать с идиотами всегда выходит себе дороже… Подарки какие-то придумали! Это ж… — Он снова посмотрел на дверь в совмещенный санузел и… промолчал. При девочках он не позволял себе ругаться матом, только ласка, только нежность, но… сосредоточенная в крепких, железных руках.

Дверь ванной открылась, и оттуда выглянула встревоженная, мокрая Аня.

— Зачем ты так громко кричишь? Не пугай меня, пожалуйста…

Он помолчал, раздувая в бешенстве ноздри и напряженно дыша, и наконец мягко ответил:

— Это к тебе не имеет отношения, дорогая моя. Заканчивай, а я съезжу кое-что проверю. А за тобой я скоро заеду, хорошо? — Он улыбнулся.

— Я люблю тебя, — засмеялась Аня и исчезла в ванной.