Прочитайте онлайн Охотник | Глава перваяЭТО КЛИМ ВОРОШИЛОВ И БРАТИШКА БУДЕННЫЙ…

Читать книгу Охотник
4816+2265
  • Автор:

Глава первая

ЭТО КЛИМ ВОРОШИЛОВ И БРАТИШКА БУДЕННЫЙ…

Они обнялись… они обнялись и стояли обнявшись на перроне Московского вокзала, мешая пассажирам и носильщикам. И – удивительное дело! – даже хамы-носильщики объезжали их. Они долго стояли обнявшись, потом, не сговариваясь, двинулись к вокзалу. Пробились сквозь толпу цыганок, торгующих сигаретами и спиртом… не обращая внимания на гвалт шустрых извозчиков, бомжей и нищих, вышли на Лиговку.

Валькин "Олень" ожидал на стоянке. На широком лобастом стекле, на хромированном радиаторе блестели капельки дождя. Паганель открыл машин у, достал из салона дворники, зеркало, установил на машине. Из кармана пиджака Валька достал фигурку оленя, потер о рукав, водрузил на капот. Гурон подумал вдруг, что когда Валькин отец возил их, сопляков, на рыбалку, ему, Гурону… хотя он тогда и не был еще Гуроном… ему больше всего нравилась в "Волге" именно эта летящая на капоте стремительная фигурка оленя…

Заворчал стартер, зарокотал двигатель, "Олень" выехал со стоянки.

С Лиговки можно было сразу уйти на Суворовский, оттуда через Большеохтинский мост на Охту и – домой, на Гражданку. Но Валентин обогнул площадь Восстания, покатил по Невскому. Изредка взмахивали дворники, стирали со стекла дождинки. Потом стекло снова покрывалось сеточкой дождя… там, за дождем, тускло светилась игла Адмиралтейства, и плыл в сером небе золотой фрегат.

Ты – дома. Ты все-таки снова дома. В твоем родном городе, из которого уехал почти три года назад… о котором мечтал и не надеялся увидеть… ты вернулся.

Они проехали по Невскому, по набережным, по Литейному мосту переехали на Выборгскую сторон у. Гурон смотрел в широкое лобовое стекло, молчал…

Паганель и Чапай тоже хранили молчание.

* * *

Они были ровесниками. Они появились на свет в 62-ом году. Это было странное время, которое позже назовут "оттепелью", когда в "Новом мире" опубликовали "Один день Ивана Денисовича", когда в СССР начали издавать Достоевского… Но в том же 62-ом была безжалостно расстреляна демонстрация рабочих в Новочеркасске… в 62-ом на экраны вышел "Человек-амфибия" и первый выпуск киножурнала "Фитиль"… Нона Гаприндашвили стала чемпионом мира по шахматам… советские граждане еще носили галоши завода "Красный треугольник", на телевидении был всего один канал, "Вечерка" публиковала сообщения о разводах… а в метро появились первые автоматы по размену денег… а в дни весенних каникул в ленинградском зоопарке проводили "День птиц"… открывались кафешки, в которых собирались молодые романтики – физики и лирики… вся страна, за исключением "отщепенцев", строила коммунизм под руководством первого секретаря ЦК КПСС т. Хрущева Н. С… В том далеком 62-ом Владимир Владимирович Путин еще учился в начальной школе, а Борис Абрамович Березовский уже стал студентом Московского лесотехнического института… трансляция "Новогодних огоньков" собирала у телевизоров всех – от мала до велика, а с крошечных экранов с огромными линзами пели Кристалинская, Пьеха, Магомаев, великий Райкин жег глаголом… в 62-ом две супердержавы сошлись в противостоянии в Карибском море, и в любую минуту могла начаться война – атомная. Но тогда Советская Империя была еще сильна, и с ней считались… Как давно это было!

…В 1962-ом в Ленинграде появились на свет три мальчика. Один родился на Васильевском острове, второй – на Выборгской стороне, третий – в самом центре города, на Моховой. Судьба сведет их позже, когда их родители получат отдельные квартиры на Гражданке и все они окажутся соседями, будут учиться в одной школе и в одном классе.

Выпили за встречу, долго и как будто слегка удивленно разглядывали друг друга… Голову наполнило обманчивое алкогольное тепло. Гурон размяк, подумал: как бы не потерять контроль… и вдруг понял, что это неважно, что впервые за три последних года он может полностью расслабиться. Потому что – дома. Потому что рядом – друзья. Рядом – мужики, которых он знает двадцать лет, две трети прожитого… не так уж и мало, верно?

– Мужики, – сказал Гурон. – Мужики…

Сказал и умолк… он очень долго представлял себе эту встречу, ждал ее, а сейчас не знал, что сказать.

– Где же ты был, Индеец? – спросил Паганель. Жан стал разминать сигарету. Он очень долго разминал сигарету, а Валентин и Сашка ждали ответа.

– Служил я, мужики, – ответил Гурон и подмигнул: – Командировочка подвернулась такая… длинная.

– За три года хотя бы пару раз ты мог позвонить? – с упреком произнес Паганель. – Или валютку жалко было?

– Виноват, гражд?не… но я исправлюсь. А ты наливай, Валя, наливай – я ж в отпуску, гражд?не. Мне сейчас положено пить, гулять и… э-э… в общем, радоваться жизни.

– Радуешься? – спросил Чапов. Гурон посмотрел на него и встретил внимательный, понимающий взгляд. Мгновенно понял, что опер Чапов, в отличие от Валентина, уже что-то просек… несколько секунд они смотрели друг на друга. Паганель разливал водку и ничего не замечал.

– Радуюсь, – ответил Гурон и сам понял, что сфальшивил. – Радуюсь, гражд?не, радуюсь… Но какая-то жизнь у вас нынче пошла странная, мужики.

– А это у нас теперича свобода, – сказал Паганель и подцепил на вилку грибочек. – Скинули ненавистный народу тоталитарный режим и – рраз! – оказались на свободе – лепота! Это ты еще просто к свободе не привык, Ваня.

– К свободе? – спросил Гурон. А Паганель взял гитару, прошелся по струнам и пропел с блатными интонациями:

Это Клим Ворошилов и братишка Буденный Даровали свободу, и их любит народ.

Чапай усмехнулся, а Валька склонил голову, хрипло произнес:

– Спасибо, дамочка, спасибо, молодой человек – помогли инвалиду кровавой империалистической бойни… а ты, с пистолетом, что не подаешь?

Чапов покачал головой: ох, понесло тебя на блатату, журналер, – и поднял стопку:

– Ну, чтоб мы были толстыми, а наши враги пускай сдохнут.

– Глыбкий тост, – сказал Валентин. – Емкий. Присоединяюсь.

Гурон не сказал ничего. Три стопки сошлись, звякнули. Чапов закинул вдогонку водке соленый грибочек, спросил:

– Ну, и как оно там?

– Где – там?

– Там, где ты был, Индеец… в длинной командировке.

– Жить можно… а как вы тут, на свободе-то?

– Жить можно, – произнес Паганель, копируя интонацию Гурона… помолчал и добавил: – Ванька, а ведь ты на вопрос-то не ответил.

Гурон закурил, посмотрел в глаза Паганелю, потом Чапаю, сказал:

– Мужики… мужики, я вас люблю. Но рассказать правду не могу. А врать не хочу. Может быть, потом расскажу… когда-нибудь. А сейчас – все, закрыли тему. Ну, рассказывайте, как вы-то живете?

Чапов кивнул головой на Валентина:

– Валя вот замуж собрался.

– Правда?

Паганель ничего не ответил, только кивнул и озарился почти детской улыбкой. Гурон сказал:

– Поздравляю, Валя. Когда гуляем?

– Не знаю, заявления еще не подавали, но… скоро.

– А кто она?

– Она замечательный человек, Индеец… я вас сегодня же познакомлю.

– Пожалуй, лучше завтра или послезавтра. Или через пару дней… мне нужно немножко прийти в себя.

– Договорились. Как только ты мало-мало отдохнешь, мы – Наташа и я – ждем тебя в гости. И тебя тоже, Чапай.

– Не знаю, – сказал Чапов. – Обещать не могу.

Гурон спросил:

– Много работы, Саня?

– Да ее в розыске всегда хватало, – ответил опер. – Но теперь…

– Что теперь? Невпроворот?

Чапов разлил водку, сказал:

– Невпроворот… но не в этом дело. Раньше в нашей работе был смысл. Теперь – нет… почти нет.

– Не понял. Поясни.

– Давайте выпьем, а потом попробую объяснить… если сумею.

Выпили без тостов, закусили… Валентин снова взял гитару, стал тихонько перебирать струны.

Гурон спросил:

– Так в чем дело, Саня?

– Все не так просто, Жан Петрович… все не так просто. Но я попробую объяснить. Полицейская система, разумеется, несовершенна и мне – менту – ее пороки видны изнутри лучше, чем кому-либо… дуроломства хватает, показухи хватает. В общем, дерьма – хватает.

Паганель перестал бренчать и сказал:

– Тебе – верю.

– Вот видишь, Жан, господин журналист мне верит… Он, кстати, сам еще недавно разоблачал ментов поганых в своей газетке – только держись! Но не в этом суть… к тому, что нас кроют в хвост и в гриву, мы давно привыкли. Как говорится: плавали, знаем. Дело-то не в этом. Дело в том, Ваня, что я – мент – не понимаю, нужен ли уголовный розыск нынешнему государству. Мордовороты с "демократизаторами" властям, понятное дело, нужны – пикеты и митинги разгонять… а вот розыск, кажется, не нужен.

– Почему ты так думаешь, Саша? – очень серьезно спросил Гурон.

– Объясняю. Во времена "застолья" наша система работала… далеко не идеально, но работала. А уж по тяжким – убийствам, разбоям – мы давали очень хорошие результаты… по каждому случаю убийства создавалась оперативно-следственная группа. Пахали день и ночь. Не за деньги – по убеждениям. Я-то еще старых оперов помню. Все – либо язвенники, либо гипертоники. Почти у всех семейная жизнь не сложилась. Практически все – пьющие. Но – пахали, приземляли мокрушников, воров, грабителей… Принцип был сформулирован просто: вор должен сидеть. И конечный результат был виден наглядно. А теперь?

Чапов замолчал. Гурон с интересом спросил:

– А что теперь, Саша?

Чапов налил себе водки, выпил, выдохнул, но закусывать не стал.

– Теперь? – спросил он, морщась. – Теперь количество убийств и тяжких телесных только по бытовухе выросло на порядок. В каждом ларьке круглосуточно торгуют "роялем"… да ладно бы "роялем" – "красной шапочкой"…

– Чем-чем? – спросил Гурон.

За Чапова ответил Валентин:

– Заморским спиртом, Ваня. "Ройял", как правило, довольно приличного качества, а вот "красная шапочка" – откровенная отрава. Ее разливают в фунфырики по двести грамм с красным пластмассовым колпачком. Потому и называется "Красной шапочкой". Вот с этой-то "шапочки" башку капитально клинит. Стоит, однако, дешево. Потому – пьют. Напившись, обманутые, обобранные и обозленные люди срывают свое зло на тех, кто рядом… до Кремля-то не дотянуться! А сосед, брат, сват, жена – под рукой.

Чапов продолжил:

– Да что там бытовуха?! С бытовухой мы худо-бедно можем справиться. Но есть еще и организованная преступность. А вот это уже – беда.

– Почему?

– Почему, почему… потому, что преступность, благодаря горбачевским и ельцинским реформам, окрепла, выросла, организовалась, вооружилась. Еще пару лет назад они на свои стрелки-терки-разборки ездили с дубинками да кастетами. Теперь – со стволами.

– Постреливают, Саша?

– Стреляют, Иван, стреляют. Раньше каждый выстрел был – ЧП. Теперь – норма.

– Разбои-налеты?

– Это тоже есть. Но главная проблема – рэкет. Теперь бандитам нет нужды инкассатора брать – теперь они с бизнесменов получают. Жируют, пальцы растопыривают, никого в х… не ставят. Потерпевших нет – боятся, свидетелей нет – тоже боятся… Да что свидетели? Понятых, бывает, не уговорить… Беспредел страшный. И это только начало. Сейчас они воюют за ларьки, за магазины, а скоро начнется массовая приватизация предприятий и вот тогда развернется настоящая война… но дело-то ведь не в том, что у бандитов есть оружие. Дело в том, что у них есть деньги. А на деньги они покупают чиновников, покупают людей в прокуратуре, в суде… да и среди наших уже немало народа с бандитской ладошки клюет.

Паганель сказал:

– И опять верю.

– Иди ты в баню, Валька… а то среди журналюг нет продажных?

– Как ты циничен, Саша, – горестно покачал головой Паганель. – Ты же на самое святое замахнулся – на свободную прессу… как ты можешь, Саша? Как ты можешь?

Чапай собрался огрызнуться, но Гурон опередил:

– Да хватит вам собачиться… Я понял так: есть организованная преступность. И что – нельзя с этим бороться?

– Можно, – хмуро сказал Чапай.

– Так в чем дело?

– Не дают, Ваня, не дают… Рядовых быков, конечно, закрывают. А вот до главарей практически не дотянуться. Сами они очень редко идут на какие-то действия, за которые можно привлечь. За них все делают быки… Но даже если кого-то из лидеров удалось прихватить на конкретном, это еще не значит, что он сядет. Мигом набегут "правозащитники" всех мастей, "свободная" пресса подсуетится, адвокаты хай поднимут до небес… звонки пойдут сверху: парень-то несудимый. Спортсмен. С хорошими характеристиками из ЖЭКа, где он дворником работает. Подумайте, товарищи: а есть ли необходимость такого хорошего парня в СИЗО содержать? Может быть, стоит ограничиться подпиской о невыезде? Глядишь: через неделю он уже на свободе гуляет. Свидетели и терпилы в ужасе: как же так? Вы же обещали, что этот урод сядет. Не-ет, господа сыщики, при таком раскладе я от дачи показаний отказываюсь. Да и все остальные на ус мотают: у братков все куплено, все схвачено, лучше и не связываться… Ну а уж если и удалось дотащить дело до суда, то… Знаешь, как у нас сейчас братки говорят?

– Откуда мне знать?

– То-то и оно… а братки говорят так: менты закроют – суд выпустит. И ведь выпускает, Ваня, выпускает! Бандит выходит из Крестов, наносит личные "визиты" терпиле, свидетелям – все! Люди психологически сломлены, дела больше нет. И: бери шинель, пошли домой.

Валентин сказал:

– Пес-с-ним-мистическая трагедия… или, скорее, фарс… или, пожалуй, трагифарс.

Он взял несколько аккордов и спел:

Это Клим Ворошилов даровал нам свободу. И теперь на свободе будем мы воровать.

– Это точно, – усмехнулся Чапов. – Свободу воровать, грабить, насиловать и убивать дали.

Гурон спросил:

– Так что же – выхода нет?

– Не знаю, – устало сказал Чапов. – Не понимаю я уже ничего… Я, Индеец, по убою работаю… а организованная преступность – это линия ОРБ.

– А это что еще за зверь такой?

Чапов посмотрел на него странно, усмехнулся, и сказал:

– Это, Ваня, чудовище, а не зверь… Звери по улицам ходят, людей едят. Звери – моя специализация. А ОРБ – это "Оперативно-разыскное бюро". Они борются с организованной преступностью.

Валентин накрыл струны ладонью, сказал:

– Хреново они, Чапай, борются.

– Как умеют. Можешь что-то предложить – предлагай.

– Могу, – сказал Валентин. – Я вот давеча разговаривал с одним интереснейшим человеком. Зовут его Рясной Василий Степанович. Генерал-лейтенант. Чекист. Во время и после войны Украину от бандеровцев чистил… Рассказал он про Львов послевоенный. А там такое творилось – караул! Бандеровские банды орудовали, наших резали, стреляли в спину. Был случай – офицеру прямо в парикмахерской горло бритвой перехватили… брр! А была еще и уголовная преступность. Сплошной беспредел, как нынче говорят. Люди стонали, из дому вечером боялись выходить… Хрущев, а он в те годы был первым секретарем ЦК Украины, вызвал к себе Рясного: ну, что будем делать? А Рясной: если глаза закроете, я сам все сделаю… Что сделал Рясной? Он подтянул своих волкодавов – мужчин и женщин, приодел их по тогдашней моде – шляпы, крутые макинтоши, кожаные регланы, женщинам – меха. И вечером в город вышли "влюбленные парочки", а то и женщины-одиночки. Подходят братки: пардон, пани, сымайте ваши польты… "Польты" распахиваются, а оттуда – ТТ! Бабах в лобешник и все – звездец котенку… через неделю во Львове стало тихо и безопасно.

Чапов крякнул, сказал:

– Нормальные методы пропагандируешь, господин журналист… ты же, вроде, всегда осуждал "милицейский произвол"?

– Так ведь тупик, Саша, тупик… Ведь вокруг нас уже сложилась Цивизация Кастета.

Чапов еще раз крякнул, ответил:

– Цивизизация Кастета? Это ты оставь для заголовка в газетке – броско. Но если по существу, то, конечно… в стране определенно складывается государство криминального типа.

Гурон не сказал ничего… но рассказ Паганеля запомнил.

В тот день было много переговорено и выпито немало. Вечером Валентин поехал домой. Гурон остался у Чапова – куда ему идти?

* * *

Утром Чапай собрался на службу. Он оставил Гурону ключи от квартиры, сказал:

– Отдыхай… что делать-то собираешься?

– К родителям съезжу, Саша.

– Ага… дело.

Чапай был уже был в прихожей, когда Гурон сказал вдруг:

– Саня, у меня просьба к тебе.

– Слушаю.

– Помоги найти адрес одного человека.

– Попробуем. Что за человек?

– Человек из Пскова…

– Ну, а фамилия-имя-отчество есть у твоего человека?

– Только имя.

– Ну ты, Индеец, даешь! – Чапов озадаченно потер подбородок.

– Очень нужно, Чапай.

– Да-а… дата рождения?

– Не знаю, – смущенно сказал Гурон. – Возраст примерно двадцать пять – двадцать семь лет.

– Да-а-а… ну ты даешь! А имя-то какое?

– Анфиса.

Чапай покачал головой, посмотрел на Гурона исподлобья, произнес:

– Ну, имя, в общем-то, редкое. Это плюс… Анфиса, говоришь?

– Анфиса. У нее еще брат есть. Младший. Юра зовут.

– Ценная информация… а что ты еще про эту Анфису знаешь?

– В сентябре 89-го она выехала в Турцию… и не вернулась. А еще…

– А вот это другой коленкор, – перебил Чапов. – Это уже совершенно конкретная информация. Итак, подбиваю итоги: жительница Пскова двадцати пяти-двадцати семи лет, зовут Анфиса, выехала в Турцию в сентябре 89-го и не вернулась… будет тебе адрес этой Анфисы, Жан Петрович.

Чапов ушел. Гурон побрился сашкиной бритвой, перемыл посуду и поехал на кладбище.

* * *

За три с лишним года, что Гурон не был на Ковалевском, оно успело сильно вырасти в размерах и обильно покрылось подрастающим кустарником и деревьями. И все же, ведомый памятью и чутьем профессионала, он безошибочно вышел к могиле.

Могила тоже переменилась – на скромной плите добавился эмалированный овал с фотографией мамы и две рубленые строчки с фамилией, именем, отчеством и двумя датами… Гурон остановился у могилы, прошептал: здравствуйте, я наконец-то пришел. Он долго смотрел на родные лица, потом положил к плите астры.

Он снял куртку и долго выпалывал руками сорняки, выросшие на могиле. Потом присел на чужую скамейку, достал из полиэтиленового пакета бутылку водки и две стопки. Налил себе и отцу, выпил. Палило солнце, щебетали птицы… отец смотрел с фотографии строго, мать – с улыбкой и слегка грустно…

Прости меня, мама… прости. Я не смог тебя проводить. Я виноват. Ты – я знаю – простишь, но я виноват. Отец всегда гордился тем, что сын у него боевой офицер. Он говорил: ты служишь Родине, сын. А ты говорила: береги себя, сынок… я знаю, что втайне от отца ты ходила в церковь и ставила свечки. Возможно, твои молитвы помогли мне выжить. Ты знаешь, мама, что я безбожник, но теперь мне почему-то кажется иногда, что это твои молитвы помогли мне выжить… прости меня, мама. Я служил Родине и не смог прийти на твои похороны… теперь оказалось, что все то, ради чего я воевал и сидел в плену, – ошибка. Чудовищный Большевистский Эксперимент. Тупиковая Ветвь Исторического Развития… В центре Москвы за доллары скупают наши ордена… какие-то уроды запросто продают русских женщин в рабство за границу… по улицам разъезжают бандиты… Прости меня и ты, отец. Может быть, даже хорошо, что ты не дожил до Этого. Ты бы не смог спокойно смотреть, как подонки торгуют орденами Героев. Ты всегда говорил мне, что превыше всего – честь офицера. Я видел офицеров, которые лезут на штурм банка. Их бьют дубинками, но они все равно лезут… за этими самыми долларами. Я не осуждаю их. Я понимаю, что у них семьи, дети… Но я не уверен, что смогу продолжать службу в армии, в которой служат такие офицеры. Порой мне кажется, что люди на улице смотрят на меня и думают: он тоже из этих… прости меня, отец.

Я не знаю, в чем я виноват, но знаю точно: я – виноват… Простите меня.

Гурон сидел, задумавшись. Щебетали птицы, припекало солнце. Мимо Гурона, по разбитой, в ухабах, дороге, проехал похоронный автобус. Вслед за ним ехал черный "мерседес", потом вереница машин, почти сплошь – "девятки" с тонированными стеклами, некоторые – без номеров. Замыкал кортеж еще один автобус. Гурон проводил их взглядом. Процессия проехала метров тридцать, остановилась возле свежевырытой могилы. Из автомобилей неторопливо выбрались молодые мужчины – крепкие, коротко стриженные, в черных костюмах. И женщины в черных платьях. Выбрался поп в рясе. Из замыкающего автобуса высыпали человек десять военных музыкантов с инструментами. Из первого автобуса вынесли гроб – даже на вид очень дорогой, с массивными бронзовыми ручками. Четверо мужчин понесли его к могиле. Все четверо были неуловимо похожи друг на друга. Гурон даже подумал сначала: братья. Потом понял: нет, сходство в другом. И не братья они – братва… парни с горячего асфальта. Он сделал глоток водки и выкурил сигарету. Встал, прошептал: до свиданья, – и медленно двинулся к выходу.

Когда он отошел метров на триста, ветер донес до него звук траурной музыки – военный оркестр исполнял "Адажио" Альбиони на могиле бандита.

* * *

Чапов протянул Гурону листок бумаги. Гурон взял в руки, прочитал: "Кораблева Анфиса Антон., 18.04.1970., г. Пс., Железнодорожная, 23. Выехала в Т. 03.09. 89., З/пас. 43 ? 253278. Кораблев Юрий Антон., 17.02.76., Кораблева Антонина Дмитр., 03.03.48.".

Гурон подумал: значит, ей было всего двадцать два… сказал:

– Спасибо, Саня.

– Считай, что тебе повезло, – ответил Чапай. – Есть у меня во псковском розыске хороший кореш… он и помог. Кстати, рассказал, что вместе с Кораблевой пропала еще одна девушка – ее подружка Екатерина Листьева. Туркам был направлен запрос. Они дали ответ в том духе, что да, мол, границу обе гражданки СССР пересекли, в Турцию въехали… но о дальнейшей их судьбе ничего неизвестно. Кстати, кореш мой псковский через неделю будет в Петербурге. Если тебе, Ваня, нужны подробности, то…

– Не нужны, – перебил Гурон. Чапай посмотрел внимательно, потер подбородок и сказал:

– Я в душу тебе, Жан, лезть не хочу, но… Как бы поделикатней?.. Тут, понимаешь ли, такие дела, что… в общем, Анфисы Кораблевой, скорее всего, в живых уже нет.

– Я знаю, – сказал Гурон.

– Понятно, – озадаченно произнес Сашка, но расспрашивать не стал.

* * *

Гурон сошел на перрон. Голос Анфисы произнес: …город у нас древний, красивый. Кремль у нас старинный, церквей много…

Н у, здравствуй, древний Псков. Гурон сунул в рот сигарету, пошел по перрону.

Железнодорожная оказалась на самой окраине. Там, где собственно город уже кончился, где стояли частные дома с садами и огородами, с поленницами дров. Гурон медленно шел по разбитому, потрескавшемуся асфальту… ноги отказывались идти, но он все-таки шел.

Дом № 23 он нашел почти что в самом конце улицы. Остановился у калитки. На участке росли яблони, закрывали фасад одноэтажного дома под старым, потемневшим от времени шифером. Гурон поднял щеколду, распахнул калитку. Навстречу ему выбежала мелкая трехцветная собачонка с рваным ухом, тявкнула дважды, уставилась на Гурона черными блестящими пуговицами глаз.

– Привет, – сказал ей Гурон. Собачонка закрутила хвостом. – Хозяева-то дома?

Собачонка тявкнула еще раз. Гурон решил, что это означает: да, – и пошел по дорожке к дому. Он прошел между яблонь, кустов красной смородины. Ему открылся огород с грядами картошки, слева – дом, справа – сарай и поленница. На низеньком крылечке сарая сидел юноша, возился с мопедом. Несколько секунд Гурон смотрел на него, потом окликнул:

– Юра.

Юноша вскинул голову, близоруко сощурил глаза. У него были подбородок и губы Анфисы… Он поднялся, вытер руки грязной тряпкой. Гурон через силу улыбнулся, подошел.

– Здравствуй, Юра.

– Здравствуйте, – ответил Юра неуверенным, ломающимся голосом. Гурон протянул руку:

– Давай знакомиться. Меня зовут Николай.

Юра показал испачканные в смазке ладони, Гурон пожал ему руку выше кисти, кивнул на мопед, спросил:

– Ремонтируешься?

– Да вот… ступица…

– Ступица… а мама-то дома?

– На работе… вы к маме?

– К маме… и к тебе тоже. А скоро придет Антонина Дмитриевна?

– Теперь уже скоро.

– А можно я подожду здесь?

– Конечно.

Гурон присел на крыльцо, вытащил из кармана сигареты. Пахло яблоками и керосином.

– А вы… – хотел спросить что-то Юра, но Гурон быстро перебил – он боялся вопросов:

– Ступица, говоришь? Ну, давай посмотрим, что там с твоей ступицей.

Минут через сорок залаяла собачонка, убежала к калитке. Юра сказал: вот и мама, – а потом появилась сама Антонина Дмитриевна. В руках несла холщовую сумку, застиранную до белизны. На ткани слабо проступал трафаретный лик Пугачевой… Антонина Дмитриевна выглядела старше своих лет, одета была плохо и… в общем, она представляла собой хорошо известный всем тип женщины, замордованной жизнью. Достаточно посмотреть на нее и становится понятно: пьющий муж… а то и вовсе нет мужа – ушел, сидит или сама паразита выгнала… тяжелая работа… плюс халтура… плюс еще одна… да дети, которых надо поднимать… Все это было написано на лице ее, в глазах отрешенных, в руках с синими прожилками вен. Все знакомо. Все до боли знакомо… сколько их таких в России? Никто не считал…

Гурон поднялся, вытер руки, двинулся навстречу.

– Здравствуйте, Антонина Дмитриевна, – сказал Гурон. Она посмотрела тревожно, почти со страхом. Гурону тоже было не по себе. Он совершенно не представлял, как сообщит этой усталой женщине о том, что дочь ее убита. Убита и похоронена (Похоронена? Себе-то не ври – она завалена камнями в яме!) далеко-далеко от дома… как ты это скажешь? Какими словами?

– Здравствуйте, – произнесла Антонина Дмитриевна.

Н у, что ты молчишь, капитан? Что же ты не скажешь ей, что из-за тебя – из-за тебя! – погибла ее дочь… Она говорила: Коля, не надо в Югославию. Там албанцы, там Азиз… ну, что ты стоишь и молчишь? Скажи. Скажи, что Анфисы уже нет. Убей последнюю надежду, которая, может быть, еще теплится в этой усталой женщине…

– Вы… – произнесла Антонина Дмитриевна… жук в тростнике – холера! – жужжал… жужжал, жужжал… Гурон посмотрел в глаза женщине – в них жила тревога – и вдруг сделал то, о чем потом будет сожалеть… Иногда он будет даже хвалить себя за то, что поступил именно так. Но чаще – сожалеть.

– Антонина Дмитриевна, – сказал Гурон. – Антонина Дмитриевна, я привез вам привет от вашей дочери.

Женщина ахнула и выронила сумку.

…Они пили жиденький чай на веранде, на столе стояло варенье, печенье, огурцы соленые и бутылка водки, к которой Гурон так и не притронулся. И он врал, врал, врал: …замужем. Муж любит ее безумно… да, муж – очень состоятельный человек, очень! Огромный дом, бассейн, прислуга, автомобиль… ну и что, что не умеет водить? Ей и не нужно водить, у нее свой водитель. Персональный…

Гурон врал, ненавидел себя за это и сам удивлялся, как складно у него получается. Он видел недоверие, проскальзывающее временами в глазах Антонины Георгиевны и усиливал ложь. Помнил, что ложь, чтобы в нее поверили, должна быть чудовищной.

…Почему не пишет? А вот уж это – извините, написать вам она не может. Муж у нее – высокопоставленный чиновник. А в той стране не одобряют любые контакты с Советским Союзом… ее муж, Теодор, и так имел некоторые осложнения в связи с женитьбой на советской гражданке… впрочем, может быть, ситуация там переменится и Анфиса сможет написать… а может быть, даже и приедет… нет, детей нет пока, но, надо полагать, еще будут… Гарем? Ну что вы, Антонина Дмитриевна?! Какой же может быть гарем? Теодор – образованный человек, учился в Европе… все у Анфисы отлично, она просто счастлива. Только вот по дому, по вам с Юрой, скучает… а так все отлично, просто отлично…

В глазах у Антонины Дмитриевны стояли слезы. Гурону было очень стыдно. Он вытащил из кармана и положил на клеенку коробочку, купленную Анфисой в белградском ювелирном магазине "Зла-тар филигран", нажал на кнопочку.

– Это Анфиса прислала вам… в подарок.

Крест сиял, Антонина Дмитриевна и Юра смотрели на него, как смотрят на новогодний подарок дети. Антонина Дмитриевна подняла глаза на Гурона, спросила робко:

– Это же, наверно, очень дорого стоит?

Гурон понятия не имел, сколько стоит крестик даже приблизительно. Он пожал плечами и вытащил из кармана пачечку денег:

– Вот еще… немного денег… Анфиса давала в валюте, но я поменял на рубли.

Антонина Дмитриевна заплакала.

Он уходил, когда уже темнело – опустошенный, злой на себя. Антонина Дмитриевна поцеловала его, прижалась мокрой щекой.

– Юра, – сказал Гурон, – проводи меня немножко.

Антонина Дмитриевна стояла у калитки, махала вслед. Гурон курил, ощущал усталость безмерную – как после марш-броска. Спросил:

– Юра, а ты не знаешь человека по имени Казбек?

– Карабаса, что ли?

– Вроде бы, – неопределенно ответил Гурон.

– А кто ж его не знает? Его здесь все знают.

– А чем он так знаменит?

– Ну! Он крутой, блин… у него тут все схвачено.

– Так уж и все? Он, вообще-то, чем занимается?

– Да всем… а сейчас та-ак развернулся! Вон, модельное агентство открыл.

– Модельное агентство?

– Ну! К нему в очередь стоят. Он девушек в Ленинград отправляет, в Москву… даже, говорят, за границу… крутой!

– Даже, говоришь, за границу? – спросил Гурон. – Понятно… а где его агентство находится?

* * *

Модельное агентство Карабаса находилось в самом центре Пскова, в одном здании с рестораном.

Когда Гурон подошел к ресторану, было уже совсем темно, горели фонари. Гурон смотрел на кабак с противоположной стороны улицы. Довольно обшарпанный фасад "украшала" мертвенно-бледная неоновая вывеска, за стеклом входной двери маячил швейцар, перед входом столпились полтора десятка автомобилей – сплошь "восьмерки" и "девятки" с тонированными стеклами. Со стороны могло показаться, что Гурон кого-то ожидает или решает для себя вопрос: а не зайти ли в кабак? Гурон закурил, пересек улицу и остановился у двери. Слева от нее обнаружил две таблички. Одна была черного цвета с изображением знаков Зодиака и текстом: "Салон прорицательницы Эмилии". Другая – "золотая" – гласила: "Модельное агентство "Kasbek". Ниже, прямо на стене было написано синим фломастером: "Второй этаж. Вход через вестибюль ресторана". Гурон посмотрел на окна второго этажа – в одном из них горел свет. Возможно, в окне агентства "Kasbek". Гурон собрался уже отойти в сторону, но швейцар вдруг услужливо распахнул дверь… Гурон подумал секунду и вошел внутрь.

– Добрый вечер, – сказал щвейцар. Гурон огляделся: впереди – вход в ресторан, слева – закрытый гардероб, справа – две двери – "М" и "Ж", и лестница, ведущая на второй этаж. Видимо, к прорицательнице Эмилии и в агентство "Каsbek"…

Гурон прошел в зал ресторана, сел у стойки бара. Подошел бармен – безразлично-вежливый, в бабочке и несвежей сорочке, с синяком под глазом, замазанным кое-как тональным кремом. Спросил: что желаете? Гурон попросил полтинничек водки и дольку лимона. Давила "музыка", слащавые голоса долдонили про Фаину, повторяя безостановочно: фаина, фаина, фаинафаинафаинафаинафаина… Гурон подумал: Большой Погремушке эта "песня" пришлась бы по вкусу.

Он выпил водку, окинул взглядом публику: бритые затылки, спортивные штаны и кожаные куртки, слегка разбавленные малиновыми пиджаками…

– Казбек, – прозвучал вдруг голос сзади. Гурон замер. Несколько секунд он сидел неподвижно, потом "лениво" обернулся назад. Увидел в вестибюле плотного мужчину восточной внешности, в хорошем черном в светлую полоску костюме… с усиками… с глазами слегка навыкате. Рядом с ним стояли две молодые девушки в коротких юбках, на очень высоком каблуке. Чуть сбоку и сзади от Казбека стоял амбал, жевал резинку… через зал к Казбеку шел тип с жабьей мордой, в малиновом пиджаке, с руками, распростертыми для объятия. Казбек широко улыбнулся, двинулся навстречу.

Стихла "музыка", Гурон отвернулся. Он сидел, курил, думал: что дальше? Что ты собираешься делать дальше?

Ответ был совершенно очевиден, предопределен словами, произнесенными ломающимся юношеским голосом: он девушек… отправляет за границу.

Если бы эти слова не прозвучали, то я просто вернулся бы в Петербург… Вот не надо! Не надо обманывать себя. Ты сам спросил про Казбека. Ты совершенно сознательно спросил у Юры Кораблева про Казбека… еще там, в Югославии, у ямы, накрытой серыми камнями, ты решил, что обязательно встретишься с Казбеком. Вот и встретились… что ты собираешься делать?

Гурон снова бросил взгляд назад – Казбек, девицы, мордоворот и Жаба поднимались по лестнице на второй этаж.

В очередь, говоришь, девушки стоят? За границ у, говоришь, отправляет?.. ну-ну.

– Повторить? – произнес бармен.

– Да, – сказал Гурон.

Он залпом выпил водку, швырнул на стойку купюру и вышел.

Гурон вышел на улицу. К автомобилям, стоявшим у входа, добавился еще один – "Форд-скорпио". Надо полагать, что именно на нем приехал Казбек – крутой! Гурон посмотрел на окна второго этажа. Свет горел уже в двух окнах. Одно из них было крайнее, угловое. Гурон зашел за угол, в переулок. И здесь, со стороны переулка, тоже светилось угловое окно, на шторе шевелились тени.

Гурон наскоро выкурил сигарету, осмотрелся, принял решение…

Он вытащил из кармана горсть монет, выбрал помассивней – двадцатирублевые, прицелился в уличный фонарь. Попал с третьей попытки. Лампочка тоненько звякнула и погасла. В переулке стало темно, только луна пробивалась сквозь облака. Гурон подошел к стене, поставил ногу на кронштейн водосточной трубы.

Гурон лез, труба издавала жестяной скрежещущий звук. Он почти добрался до второго этажа, когда окно над ним распахнулось. Он приник к стене, замер. Через несколько секунд мимо него пролетел, вращаясь, окурок, потом чей-то голос – кажется, Жабы, – произнес:

– Давай, давай… по-быстрому, детка, по-быстрому.

– Не надо, – ответил неуверенно почти детский голос. – Я прошу вас: не надо.

– Э, нет, детка… ты же хочешь стать моделью? А вход в модельный мир лежит через анал.

– Я прошу вас… не надо, не надо!

Раздался звук пощечины и голос Жабы произнес:

– Быстро подставляй жопу, сучка.

Гурон стиснул зубы. Медленно, очень медленно, он преодолел последний метр, вылез на карниз.

С проспекта в переулок свернула компания нетрезвых подростков, остановились внизу, прямо под Гуроном, взялись орошать стену в три струи. Гурон стоял на карнизе, вжимался в оконную нишу, терпеливо ждал, пока они уйдут. Они мочились долго, невероятно долго. Казалось, это не кончится никогда…

Гурон заглянул в щель между шторами. В комнате горело два торшера. Жаба в спущенных до колен брюках стоял спиной к Гурону, двигал белыми ягодицами, охал, кряхтел… правой рукой он упирался в спину согнутой в три погибели девушки, левой вцепился в ее волосы, оттягивал голову назад, выворачивал. В зеркале на противоположной стене Гурон видел его физиономию – похотливую, перекошенную… довольную.

Гурон спрыгнул в комнату. Жаба мог бы увидеть его в зеркале, но не увидел – он был слишком занят…

Жаба сделал несколько мощных толчков тазом, выгнулся, закрыл глаза, зарычал – утробно, по-звериному. Девушка вскрикнула. Жаба небрежно оттолкнул ее от себя, приказал:

– Теперь, сука, оближи.

Гурон сделал шаг к Жабе, рубанул ребром ладони в основание черепа. Жаба осел на пол. На жабьей морде все еще сохранялось выражение удовлетворения. С толстого члена еще стекало белое, клейко е.

Изумленно, испуганно смотрела на Гурона девушка… только теперь Гурон разглядел ее как следует и понял, что ей не больше шестнадцати-семнадцати лет.

– Тихо, – сказал ей Гурон и поднес к губам палец. – Тихо.

Она кивнула, в глазах стояли слезы. Гурон показал на дверь, спросил:

– Казбек там?

Она снова кивнула. Гурон подошел к двери, прислушался, но ничего не услышал. Он рывком распахнул дверь, на секунду замер, охватил помещение взглядом. Первое, что бросилось в глаза – девушка в школьной форме в свете двух прожекторов… фотокамера на треноге… длинноволосый молодой парень возле нее… А в стороне, в тени, в креслах у низкого столика – Казбек и мордоворот, которого Гурон видел внизу, в вестибюле.

Все четверо обернулись на распахнувшуюся дверь. Первым очухался мордоворот. Он вскочил с кресла, сунул руку под куртку. Гурон сделал шаг вперед, схватил прожектор на стойке, швырнул его в голову мордоворота. Вскрикнула "модель", вскочил Казбек, заорал мордоворот, фотограф испуганно отпрянул. Гурон походя оглушил его, подскочил к мордовороту, дважды ударил ногой в пах. Мордоворот скорчился, упал на бок, из-за брючного ремня на пол вывалился ПМ. Застыла девица в школьной форме, как вкопанный стоял Казбек. Гурон подобрал с пола пистолет, опустил предохранитель, передернул затвор. На пол выпрыгнул патрон.

Гурон толкнул Казбека в грудь. Тот шлепнулся в кресло.

– Вот, значит, какое у тебя "модельное агентство", Казбек-Карабас, – сказал Гурон.

– Ты кто такой? Ты что беспредел творишь? – произнес Казбек с напором, но неуверенно. – Кто тебя прислал?

– Жук.

– Жук? Я не знаю никакого Жука.

– А зря… жук жужжит. Жук жужжит в тростнике. И знаешь, Казбек, что он мне нажужжал?

– Нет! Нет, не знаю… волыну убери.

– Он нажужжал мне, что ты, Казбек – мразь. Что ты продаешь русских женщин за границу.

– Они сами… они сами туда хотят.

– Может быть, и хотят. Но они не знают, что ты продаешь их в рабство…

– Нет! – закричал Казбек. Гурон склонился над Казбеком, быстро сунул ствол в открытый рот. Крик превратился в неразборчивое мычание. Гурон наклонился еще ниже, к самому уху торговца живым товаром, прошептал:

– Ты помнишь двух девушек, которых ты продал в Турцию три года назад? Одну звали Анфиса, другую – Катя… помнишь?

Казбек что-то мычал, судорожно сглатывал слюну. Гурон смотрел на него сверху… смотрел так, как смотрят на дохлую крысу.

– Больше ты не продашь никого, – сказал Гурон и нажал на спуск.

Он тщательно стер свои "пальцы", вылез по той же водосточной трубе и неторопливо прошел мимо ресторана… он даже успел на электричку, которая уходила в Лугу. Он сидел в почти пустом вагоне и смотрел, как проплывают мимо залитые лунным светом поля, как бегут невесомые, почти прозрачные облака в небе… Стучали колеса, Гурон думал: все! Все, никогда больше… хватит с меня. Этим выстрелом я подвел итог трех последних лет своей жизни. Теперь – все. Это была последняя кровь. Я больше никогда не возьму в руки оружия.

Он очень сильно заблуждался.