Прочитайте онлайн Охотник | Глава втораяНОЧНАЯ ТАКСА

Читать книгу Охотник
4816+2266
  • Автор:

Глава вторая

НОЧНАЯ ТАКСА

Весь следующий день Гурон гулял по городу. Он узнавал и не узнавал свой город. Кажется, все здесь было, как раньше, – мощно и гордо стоял Исакий, атланты по-прежнему держали небо, вставали на дыбы бронзовые кони на Аничковом, а дева, хранительница града Петрова, парила на шпиле Петропавловки… Но что-то было уже не так, что-то неуловимо изменилось.

Чапай пришел поздно, сильно усталый и не совсем трезвый. Поужинали, выпили, вяло поговорили, легли спать.

Ночью Гурон проснулся. В незашторенное окно светила полная луна. Из-за стены доносился храп Чапова. В кухне капала вода из крана. Гурон посмотрел на часы – 01:34. Он встал, нашел на неубранном столе сигареты и закурил. Подошел к распахнутому окну. Все небо заполняла луна, ветра не было, и тяжелые кроны лип замерли неподвижно. В доме напротив светилось одно-единственное окно. С проспекта Науки изредка доносились звуки проезжающих автомобилей.

Он с ногами забрался на широкий подоконник, сел, затянулся. Прямо под ним тускло, желто, светил фонарь, вокруг лампы порхали два бледных мотылька. На асфальте метались их тени – тоже бледные. Он выкурил сигарету, выщелкнул за окно. Окурок прочертил кривую светящуюся траекторию, ударился о колпак фонаря и брызнул искрами.

Гурон опустил босые ноги на пол и пошел в прихожую, к телефону. Не включая света, он набрал номер. Понимал: глупо… за три года она могла выйти замуж… могла переехать… она может быть сейчас в отпуске… или на даче… и вообще – ночь. И она, как все нормальные люди, спит.

…и в лунном свете на полу, укрывшись тонким слоем пыли, дремлет одиночество…

…глупо, глупо! Он задержал палец на последней цифре, удерживая диск, потом отпустил его. Негромко пощелкивая, диск покатился в исходное положение… против часовой стрелки. Вспять!

Как она сказала в последний раз? – Уезжай! Уезжай и не возвращайся больше… я устала тебя ждать, капитан. Я выхожу замуж.

Из трубки потекли гудки. Набатно ударила капля в раковине: капп! Забормотал во сне Чапов.

– Алло… алло, говорите… вас не слышно, – произнесла трубка ее голосом.

– Это я.

Тишина в трубке… в мире – тишина… капп!

– Господи! Это – ты? Где ты? Откуда ты звонишь?

– Я…

– Приезжай.

– А… твой муж?

– Немедленно приезжай. Слышишь? Приезжай немедленно, капитан! Я жду тебя. Если ты не приедешь, я сойду с ума.

* * *

Он поймал частника, сказал: на Лиговку, мастер. "Мастер" – шустрый, с бородкой "а-ля Троцкий" – сказал: тяжелый ночной бомбардировщик к вашим услугам, сэр. Таксу знаете? Гурон упал на продавленное сиденье, закурил. Разбитая "копейка", дребезжа, рванулась по проспекту Науки.

Ночной, залитый лунным светом, город летел навстречу автомобилю. Рассеченное косой трещиной лобовое стекло таранило плотный воздух. Воздух влетал в салон, шевелил волосы.

– Где сейчас можно купить бутылку шампанского? – спросил Гурон.

– Можно прямо у меня, сэр.

– По тройной цене?

– Ночная такса, сэр… водочка подешевле.

– Давай.

– Прямо щас изволите?

– Водку давай сейчас.

– Как скажете… но бабульки вперед. Времена, знаете ли, такие, что…

– Знаю, – перебил Гурон. – Теперь уже знаю.

Водила хмыкнул, остановился на набережной и вышел из машины. Открыл багажник. Гурон смотрел на Неву… по лунной воде плыл буксирчик. На низкой мачте горели два огонька – красный и зеленый.

Хлопнула крышка багажника, водила вернулся, принес бутылку шампанского и водку.

– Хорошо бы расплатиться, сэр… времена, знаете ли…

Гурон, не глядя, сунул ему несколько купюр… водила посмотрел искоса, ничего не сказал, пустил двигатель.

Гурон сорвал с бутылки беленькую "бескозырку", по машине поплыл запах разведенного спирта. Он сделал глоток из горлышка, сунул бутылку во внутренний карман. Город стремительно набегал на автомобиль, желтые вспышки светофоров предупреждали о беде. Лунный свет обжигал кожу наждаком.

– Где сейчас можно купить цветы? – спросил Гурон.

– На Московском вокзале – без проблем.

– Тормознешь.

На Гончарной водила остановился, сказал:

– Цветы, сэр. – Гурон взялся за ручку дверцы. Водила добавил: – Но сначала не худо было бы подбить окончательный расчет… времена, знаете ли…

Заниматься расчетами-расплатами не хотелось – Гурон матюгнулся, расстегнул браслет и снял с руки часы: держи залог, зануда… я быстро.

Он выпрыгнул из машины, пересек Гончарную… за спиной зарычал двигатель, и "копейка" стремительно рванула по улице, унося оплаченное шампанское и подаренные Грачем швейцарские часы. Гурон ринулся наперерез, но не успел. Он проводил удаляющийся автомобиль взглядом, сплюнул и пробормотал: ночная такса… ночная такса, мать твою… времена нынче, знаете ли…

На вокзале он купил желтые хризантемы, заплатил сумму, которая еще три года назад казалась совершенно фантастической, и пошел пешком.

* * *

Вероника открыла дверь и сделала шаг назад. Большая прихожая, оклеенная красноватыми обоями под кирпич, освещенная несколькими бра в красных абажурах, казалась зевом огромной печи, входом в преисподнюю… Хозяйка преисподней – миниатюрная рыжеволосая женщина в красном до полу халате – стояла и смотрела на Гурона зелеными глазами. В ее правой руке дымилась длинная сигарета. Он протянул цветы.

– Желтые хризантемы, – сказала она глубоким грудным голосом. – Желтые…

Сквозь щель в шторах тек лунный свет… в этом нереальном свете лежали на полу спальни хризантемы. Вероника перевернулась на живот, потянулась за сигаретой. Огонек зажигалки осветил лицо без косметики, морщинки в углах глаз, миниатюрный кулончик – символ Водолея – на золотой цепочке. Огонек зажигалки погас, вспыхнула сигарета.

– Зачем ты приехал? – спросила Вероника.

– Ты сказала: немедленно приезжай.

– Когда я говорила: не уезжай, – ты меня услышал?

Он сел, взял со столика пачку "мальборо", спросил:

– Ты замужем?

– Была… зачем ты позвонил?

– Извини, – сказал он и поднялся.

– Куда ты?

– Хочу поставить цветы в воду… погибнут.

– Ставь-не ставь – все равно погибнут.

Он не обратил внимания на эти слова, подобрал цветы с полу и вышел.

В кухне он положил цветы в раковину, открыл кран с холодной водой. Потом опустился на стул, прикурил и долго смотрел, как сигаретный дым растворяется в лунном свете.

Вспыхнуло электричество, Гурон повернул голову – в двери стояла Вероника. Молочно-матово светилась кожа под незапахнутым халатом.

– Выпьем за встречу? – спросила она.

– Да… да, конечно. Я вез шампанское, но… меня ограбили.

– Тебя? – спросила она, широко раскрывая глаза. – Тебя ограбили?

– Но у меня есть водка, – торопливо произнес он, понимая, что говорит что-то не то.

Вероника опустилась на табуретку, стряхнула пепел с сигареты и засмеялась.

– Почему ты смеешься?

Она продолжала смеяться, и в этом смехе было что-то неправильное.

– Почему ты смеешься?

Она смахнула слезинку, затушила сигарету и сказала:

– Какая водка? Ну какая водка, Жан? Мы будем пить виски. Мне подарили замечательный шотландский виски… горе ты мое!

– А кто тебе подарил?

– Да какая разница? – беспечно произнесла она. – Мы просто будем пить хороший виски.

– Виски – он? – зачем-то спросил Гурон.

– О, господи! О чем ты спрашиваешь!.. тебе это надо?

– Не знаю.

– Вообще-то, согласно нормам русского языка, виски – несклоняемое существительное среднего рода, то есть – оно. А вот Вертинский считал, что виски – это он. Я больше верю Вертинскому.

– Кому?

– Александру Николаевичу Вертинскому. Он пел: "Как хорошо с приятелем вдвоем сидеть и пить простой шотландский виски".

Вероника посмотрела на Гурона долгим-долгим взглядом и сказала:

– Сейчас мы с тобой, Жан, будем пить виски. Я принесу, а ты пока достань бокалы… помнишь, где стоят?

Гурон помнил. Он поднялся с табуретки и вдруг подумал, что совершенно гол… раньше он не стеснялся наготы в присутствии Вероники, а сейчас вдруг…

– Что это? – спросила она за спиной.

– Что? – произнес он, оборачиваясь.

– Что это? – глухо повторила она, с ужасом глядя на Гурона… на рваные багровые рубцы на левом боку и ноге. Он понял, почему ему мешает собственная нагота.

– Это? Это… немного не повезло – упал, – сказал он правду… почти правду… маленькую-маленькую долю правды. Вероника закрыла лицо руками и заплакала – жалобно, по-бабьи. Он присел рядом, обнял за плечи и стал успокаивать, что-то шептать в ухо. Сам понимал – ерунду, банальщину… ее тело под халатом вздрагивало. Хотелось как-то пожалеть, но он давно забыл, как это делают.

Они пили "дикую курицу".

Виски отдавал торфом и солодом.

– Где же ты был, Жан? – спросила Вероника.

Где я был? Вы все задаете один и тот же вопрос… Один и тот же. Один. И тот же. Где я был?

А где, черт возьми, я был?!

…- где же ты был, Жан?

– В командировке.

– Не хочешь говорить?

Гурон затянулся сигаретой… сильно, глубоко…

– Хочешь, я останусь? – сказал он вдруг то, что не собирался говорить. – Совсем останусь.

– Зачем?

– Мы поженимся.

– О-о, куда тебя понесло, мсье Жан… зачем?

– Не знаю… но люди женятся… живут вместе. Детей рожают.

– Глупости… глупости, глупости. Я, кстати, старше тебя почти на три года.

– Какое это имеет значение?

– Имеет, капитан, имеет… бабий век короток, Жан. Я скоро начну стариться, а ты… ты мужик видный, на тебя тетки внимание обращают. Я буду тебя ревновать, ты будешь раздражаться, потом начнешь тихо меня ненавидеть… кому это надо?

– Вероника!

– Плесни мне еще виски.

Гурон налил в бокал коричневую жидкость, Вероника сделала глоток, посмотрела ему в глаза и сказала:

– Ты опоздал, Жан. Ты опоздал на год… вернее – на жизнь. Я уезжаю.

– Куда?

– В Тель-Авив.

– Куда-куда?

– В Израиль.

– А… надолго?

Она посмотрела странным взглядом, и он вдруг понял. Он растерялся, он сказал:

– Подожди, подожди… у тебя же отец русский.

– Вот именно – отец. А национальность у нас, евреев, определяют по материнской линии. Помнишь, была раньше такая похабная поговорочка: ты – еврей, а мне не повезло?.. Мне повезло, Жан. Я уезжаю… В Тель-Авив. В Израиль. На историческую, как принято говорить, Родину, мой милый.

– Но… почему?

– Я не хочу больше здесь жить… в этой стране я не хочу жить. И не могу! Хватит, наелась уже! Досыта! Макашовы, баркашевы… "Память" эта поганая! Ждать, пока начнутся погромы? Увольте, я уезжаю. Пока еще не поздно. Пока "народ-богоносец" не обезумел вконец.

Гурон сидел молча. Он ничего не понимал. Он еще ничего не понимал в этой новой реальности. Он вспомнил московского таксиста, который вез его в банк: "Товарищ, я вахту не в силах стоять, – сказал кочегар кочегару".

– Что ты молчишь?

– А что я должен сказать?

– Я не знаю… скажи хоть что-нибудь.

Он залпом выпил виски, бросил:

– Ну… я пойду.

– Куда? Куда ты пойдешь посреди ночи?

– Домой… желаю тебе счастья на исторической Родине. Прощай.

Он быстро оделся и ушел. Рыжеволосая женщина села на пол прихожей, похожей на вход в преисподнюю, и тихонько завыла.

В кухне стыли желтые хризантемы.

* * *

Небо затянуло густой облачностью с залива, пошел дождь. Гурон вышел на набережную. Большеохтинский мост был разведен, волнишка лизала покрытый пятнами старческой пигментации гранит. Вверх по Неве медленно двигался сухогруз. С борта сухогруза доносилась музыка, ранняя битловская вещь – "Lucy in the skies with diamonds".

Гурон вытащил из кармана бутылку, сделал глоток, поставил бутылку на парапет и побрел прочь.

Из темноты вылез бомж… осторожно понюхал бутылку, потом влил маленький глоток в беззубый рот – расцвел, прижал бутылку к сердцу.

Много ли надо человеку для счастья?

Как и Люси, бомж воспарил к небесам… с бриллиантами…

Гурон медленно шел по набережной, смотрел на воду… мимо него проехала черная "Волга". Он не обратил на автомобиль никакого внимания… "Волга" и "Волга" – много таких. На них – ухоженных, в исполнении "люкс" – в советскую эпоху возили номенклатуру.

В машине, которая проехала мимо Гурона по набережной, тоже ехал начальник. Он не принадлежал к номенклатуре, не имел привилегий, но он тоже решал вопросы. Довольно часто он решал их гораздо быстрей и эффективней, чем, например, мэр или городской прокурор. У него не было положенной высоким должностным лицам "вертушки" или права отдавать официальные приказы. Но и без "вертушки" он справлялся со своим делом весьма неплохо.

В совсекретных документах ОРБ "должность" пассажира "Волги" называлась "авторитет, лидер ОПГ", а вместо ФИО часто использовалось прозвище – Рафаэль.

Прошедший день у Рафаэля оказался довольно хлопотным. С утра пришлось выкупать в ментуре Гуся, который сдуру и по пьяни спалился со стволом на кармане. Менты запросили триста баксов за Гуся и двести за возврат ствола. Рафаэль подумал: это вы, ребятки, перепутали… должно быть как раз наоборот, – но ничего объяснять не стал, заплатил. Когда выбрались из ментуры, Рафаэль дал Гусю по морде и зарядил на семьсот бакинских. Вперед – наука!

Потом на рынок завалилась какая-то залетная команда. Внаглую поставили станок, стали крутить наперстки… к ним подошли, поговорили. Оказалось, команда из Карелии. Им объяснили: пацаны, хотите крутить – крутите. Нет вопросов. Но нужно отстегивать, потому что рынок под нами… Карельские повели себя неправильно и Буйвол – бывший омоновец, один из "замов" Рафаэля – забил им стрелу на вечер.

Потом пришлось разбираться с одним барыгой. Урод сам пришел два месяца назад, попросился под крышу… добро пожаловать, родной! Еще он попросил кредит на развитие бизнеса, красиво все обосновал: он купит в Эстонии мини-заводы по производству копченой колбасы, сыра, молочной продукции. Начнет гнать первоклассный продукт, быстро вернет кредит с хорошими процентами и, соответственно, будет отстегивать хорошие крышные… Барыга был эстонец, но жил в Питере, имел здесь хорошую трехкомнатную квартиру на Петроградской и, вообще, производил благоприятное впечатление. Он говорил убедительно, показывал проспекты этих самых мини-заводов и бумаги с экономическими обоснованиями. Кредит – пятнадцать тысяч баксов – ему дали.

Вместо того, чтобы заняться делом, этот эстонский желудок пошел по питерским кабакам и шлюхам… И ведь никто ни о чем не догадывался! Всех развел чухонец долбаный! Облажались, как дети малые… А он периодически появлялся, показывал какие-то бумаги на эстонском языке, с печатями, какие-то счета, рассказывал, как движется дело.

Первые подозрения появились, когда он попросил еще тысяч пять на непредвиденные расходы. Хорошо – не дали. А потом пацаны случайно встретили его в кабаке. Он был пьян, сорил бабками. Его взяли за шкварник, стали разбираться… оказалось, что никаких заводов он не покупал, денег у него уже почти не осталось и, вообще, он обыкновенный алиментщик в бегах. Бумаги, которые он демонстрировал, оказались исполнительными листами на взыскание алиментов… Рафаэль схватился за голову! Кинули. Как лоха последнего развели… Это взбесило Рафаэля сильнее, чем финансовые потери.

Но и финансовые потери были не малые. Рафаэль хотел было отобрать у эстонца квартиру. И вот тут выяснилось, что никакой квартиры у него нет… Тere!

Очень большой Теrе! Со злости Рафаэль избил горячего эстонского парня едва ли не до полусмерти, но денег-то от этого не добавилось! Решение вопроса отложили "на потом".

А вечером была стрелка с карельскими. Стрелу забили на пустыре за рынком, заранее приготовились. Карельские пацаны приехали на навороченной "девятке", были мгновенно блокированы двумя грузовиками, окружены людьми Рафаэля. Бойцы держали в руках дубинки и стальные прутья, двое – помповые ружья. Карельские такого оборота не ожидали – смешались.

Не спеша подошел Рафаэль с ракетницей в руке, выплюнул на капот "девятки" сигарету и сказал:

– Некрасиво, пацаны, получается.

Один из залетных попытался выйти из машины, но Буйвол врезал стальным прутом по боковому стеклу. Стекло осыпалось, северный варяг благоразумно остался сидеть в машине. Рафаэль сказал:

– Ай, не красиво. Мы ведь предлагали вам жить дружно… предлагали?

Тот, что хотел выйти из машины, кивнул. Рафаэль спросил:

– Значит, согласны жить дружно?

Варяг опять кивнул.

– Тогда предлагаю скрепить нашу дружбу салютом, – сказал Рафаэль, направил короткий ствол ракетницы в окно автомобиля и нажал на спуск. Бабахнуло, ствол фукнул языком пламени, швырнул в салон "девятки" ракету. Четверо сидящих внутри мужчин оторопели, а ракета пересекла салон, ударилась в стойку, вспыхнула и заметалась внутри, как огненная синица в клетке.

Она ударялась в стекла, в потолок, попадала в ошеломленных людей… отскакивала, кидалась снова, шипела и разбрасывала искры. Тесное пространство салона наполнилось нестерпимо ярким светом и человеческим криком. На одном из бойцов вспыхнула куртка.

Карельские братки начали выскакивать из машины. На них обрушились дубинки. Перепуганные водители грузовиков, которых принудили блокировать "девятку", со страхом смотрели на расправу из кабин КАМАЗов.

Вот такой выдался день у Рафаэля…

После стрелки поехали в "Бочонок" – отметить победу. Пацаны веселились, как дети. Рафаэль не веселился. Понимал, что за эту стрелу еще могут предъявить, потому что – беспредел. Даже вор законный Столб, под которым находилась группировка Рафаэля, вполне мог осудить… Вообще-то, Рафаэль относился к ворам скептически, считал их дармоедами. Но лично Столба уважал за умение делать дело, отсутствие консерватизма и серьезную биографию – вор и на свет-то появился за колючей проволокой, на "мамкиной" зоне. Треть жизни просидел, но не превратился в зэчару засиженного, а сумел хорошо вписаться в новые времена…

В отличие от вора, Рафаэль родился во вполне благополучной семье ленинградских интеллигентов. Была такая особая, ныне почти вымершая порода – ленинградская интеллигенция. Как и мамонты, они погибли в результате глобальных катаклизмов. Но не природных, а социальных… Да, Игорь родился в семье искусствоведов, и никто даже предположить не мог, что из мальчика, который почти все время проводит в кружке рисования и в музеях, еженедельно посещает театр и Капеллу, может вполне толково, увлеченно и со знанием рассуждать о творчестве Караваджо и Йорданса, Вермера и Тинторетто… никто не мог подумать, что из этого скромного мальчика получится нечто прямо противоположное тому, о чем мечтали его родители.

А вышло так, что в пятнадцать лет мальчик вдруг влюбился в девочку из соседнего дома. Влюбился так, как влюбляются только в пятнадцать, – безоглядно. Но девочке нравились совсем другие мальчики – решительные, дерзкие, способные постоять за себя в драке.

Он забросил мольберт и – к ужасу родителей! – стал заниматься в подпольной секции модного тогда карате. Ни уважения, ни любви девочки он этим не снискал – она уже успела закрутить любовь с восемнадцатилетним "королем двора" по кличке Кент…

Лет через пять, когда Кент вернется после отсидки, его убьют в пьяной драке собутыльники, заподозрив в нем опущенного. А бывшую девочку бывший примерный мальчик случайно увидит в 90-ом. Пьяненькая и неряшливая, она будет стоять на Сенной, торговать семечками. Он подойдет и купит стакан семечек. А она его не узнает… а он с удивлением спросит себя: неужели его судьба изменилась под влиянием этого никчемного и жалкого существа?

Но все это будет потом, а тогда, в 79-ом, она казалась ему богиней, и именно из-за нее Игорь стал заниматься карате, влился в круг спортсменов, а в 83-ем, так и не закончив Политехнический, подсел за участие в разбойном нападении. В Крестах получил погоняло Рафаэль – за то, что умело рисовал шаржи на сокамерников и контролеров. Получил пять лет, отсидел от звонка до звонка и вышел в 88-ом – аккурат к тому времени, когда пришла пора ковать деньги, и все конкретные пацаны бросились их ковать.

Он был уже отравлен тюрьмой и не видел никаких моральных препятствий для того, чтобы уйти в криминал.

Он присоединился к бригаде некоего Слона и около года пребывал на "рядовой работе": собирал дань с ларечников, выбивал долги, ездил на стрелки. Потом его заметили, повысили. Потом кто-то вкатил в голову Слона две порции нарубленных гвоздей из обреза охотничьего ружья, и Рафаэль неожиданно для многих стал бригадиром… для многих, но только не для него самого. Он-то знал, кто снес голову Слону.

После двух выстрелов из обреза криминальная карьера Рафаэля стала стремительной. Он выбился в авторитеты, руководил коллективом из двух десятков человек, пользовался уважением. Он старался не раздражать ментов, редко прибегал к прямому насилию и даже внешне сильно отличался от классического братанского облика. Он носил приличные костюмы, не злоупотреблял наркотиками – так, покуривал травку – интересовался живописью и серьезной музыкой.

Но все, кому нужно было знать, знали, что Рафаэль расчетлив, жесток и обид не прощает.

Черная "Волга" с Рафаэлем и двумя охранниками промчалась по набережной мимо Гурона. Ни тот ни другой даже не подозревали о существовании друг друга… но скоро, очень скоро, случай (случай ли?) сведет их лицом к лицу.