Прочитайте онлайн Опоздать на казнь | Глава 16

Читать книгу Опоздать на казнь
4916+2637
  • Автор:

Глава 16

Самым полезным из всего небольшого списка оказался Степан Корнилович Коренев. Вор в законе по кличке Корень. Он сидел в Крестах уже более полугода в ожидании суда. Ждать суда, потом пересылки — дело для Корня было привычное. Это уже его седьмой срок. И Кресты давно стали для него домом родным в не меньшей степени, чем для Мяахэ. Не то чтобы даже домом, а скорее — привычной гостиницей с постоянно забронированным номером. Сел он в этот раз за ерунду. Незаконное ношение оружия — пустяк, мелочовка. Обидно было только то, что его подставили. Подставили или подловили — вот эту дилемму и решал Коренев в минуты длительных раздумий. А уж времени в ожидании суда было у него предостаточно.

Сотни и сотни раз он прокручивал в голове сцену своего ареста. Дикие, дикие времена наступили, солидный человек не может просто поужинать в приличном месте в компании близких ему людей.

Ужинал в тот вечер полгода назад Корень в ресторане «Палкинъ» — новом фешенебельном заведении на Невском проспекте. За столом были только свои. Никаких важных вопросов не решалось, планов не строилось, проблем не обсуждалось. Они просто ужинали. А вот за соседним столиком у людей явно были проблемы. И проблемы нешуточные. Легкая перебранка переросла в крупный скандал, а тот уже в драку и перестрелку. Милиция явилась как черт из табакерки в ту же секунду, но вот почему-то пристальное внимание было уделено не стрелявшему в потолок подгулявшему хлыщу за соседним столиком, а именно Корню и его окружению.

И надо же было случиться, что в кармане у пахана оказался пистолет, избавиться от которого он элементарно не успел. Разборок и правда никаких не предвиделось в тот вечер, но привычка носить с собой оружие привела к тому, что с любимым пистолетом пришлось расстаться года на два, как минимум.

Однако слишком уж гладко прошел арест, одним невезением это вряд ли можно было объяснить. Слишком гладко. Что ж, возможно, и соседи по ресторану были подставными, и пасли менты именно его — Корня, такое уже случалось. «У ментов никогда не хватает ума играть по-честному», — в который раз подумал старый вор и зло сплюнул. Ему вспомнился его первый срок, тогда тоже попался на глупости и мелочовке. Анекдот просто — хоть учебник для начинающих воров пиши, — как Корень пришел продавать краденое к указанному барыге, а тот оказался мусором. Тот урок ему дорогого стоил, однако он ни о чем не жалел. Зона оказалась для него важнее цивильных университетов. «Всем, что я в жизни имею, я обязан зоне» — именно так перефразировалась известная фраза. Ни к чему лишние премудрости, когда ты узнаешь всю изнанку жизни и постигаешь все ее таинственные механизмы. А постиг в этой жизни Коренев немало. Потому и не боялся ни тоскливого ожидания, ни трудного тюремного быта, ни неизвестности судебного заключения. Чего страшиться — все это уже неоднократно пройденный путь. Страшило его другое — мир, в котором он чувствовал себя на своем месте, последнее время стал достаточно зыбок, дикие, дикие времена наступают. Молодняк наглеет и звереет, авторитеты для них давно утратили свой авторитет — вот такой печальный каламбур. Может, и лучше сейчас для него вернуться на зону, отсидеться, понять, что к чему, восстановить прежние связи, набрать новых. Власть старого вора утекала из рук. Дикие времена наступили.

В камере триста шестьдесят четыре, где в данный момент содержался Корень и где сутками раньше был удавлен Андрей Бурцев, действительно содержалось двадцать пять человек — на четырнадцать койкомест. И разумеется, Корень тут был признан главным. Паханом. По крайней мере, в Крестах с его авторитетом никто не спорил.

Коренев Степан Корнилович оказался не слишком-то разговорчив. Спокойный, рассудительный Мяахэ уже начинал злиться. Старый вор не шел на контакт.

— Да вы что, гражданин начальник! С какой стати я ссучиваться должен? За какие-такие блага и радости?

— Никто тебе ссучиваться не предлагает, Коренев, — строго сказал начальник тюрьмы.

— А как это называется, интересно? — иронически поинтересовался Корень.

— Ну, Коренев, я же тебе говорю — мы можем посодействовать в плане назначения суда. Не надоело тебе его в Крестах дожидаться?

— А я никуда не тороплюсь! Нам, знаете ли, и тут неплохо. — Корень нагло улыбался, но был настороже.

— Ну я могу за тебя и походатайствовать!

— Вот еще, чтоб за меня начальник Крестов ходатайствовал! Да я от такого позора не отмоюсь. Ерунду говорить изволите!

Уговоры, неоднократно причем повторенные, уже иссякали. Распалившийся Николай Петрович решил перейти к угрозам и обвинениям:

— А не кажется ли тебе, мил друг, что твое нежелание содействовать может быть расценено как причастность? Быть не может, будто в камере что-то без твоего ведома творилось. К тому же убийство! Небось сам инженера и заказал. Откажешься сейчас говорить — на тебя и повесим.

— А ты не судья — на меня мокруху вешать! Ты хоть дело мое почитай, крыса тюремная! Когда это я на мокрое шел? Я тут по всем краям чистенький! А коли ты за вверенным тебе контингентом уследить не можешь и у тебя на глазах молодежь самоуправничает, ты на меня это не вешай! Я тебе за деньги не нанимался в камере порядок мести.

Видя, что разговор заходит в тупик, в дело вступил Гордеев:

— Степан Корнилович! Вот вы слова такие упоминаете — «контингент», неглупый вы все же человек, образованный, сразу видно. Но при этом проговорились, сказали «молодежь самоуправничает», значит, знаете кто?

Но старый вор и сам понял, что ляпнул лишнее, и снова замкнулся, отвечал только «да-нет», или не отвечал на вопросы вовсе.

Гордеев все же решил воззвать к его совести, если не к гражданской, то хотя бы к человеческой.

— Степан Корнилович, да поймите вы, ради бога, что на этот раз тут не разборка творится — кто у кого что украл, кто кого обманул, подставил, убил. Тут речь идет о большой опасности.

— А ты гэбэшник, что ли? В органы безопасности меня вербуешь?

— Нет, я не гэбэшник и не мент. Я вообще лицо гражданское, — признался Гордеев. — Но о помощи вас прошу. Если мы их сейчас не найдем, не остановим, то дело тут не ограблением банка пахнет. А взрывом. Большим взрывом. Причем атомным.

— И какой же ты помощи от меня ждешь? Я же тебе сказал, что стучать не стану.

— Но у нас же это единственная ниточка к преступникам — найти того, кто Бурцева убил. Разобраться надо.

— Тебе надо, ты и разбирайся.

— А я разбираюсь. — Гордеев уже сильно нервничал. Эта карта оказалась не козырной. Видимо, придется вернуться к сомнительному плану внедрения в камеру к уголовникам, дабы провести там собственное расследование, но теперь он засвечен перед паханом и вдвойне нуждается в его помощи.

Однако Корень будто читал его мысли:

— А что, лицо гражданское! Вот садись к нам за компанию, да и разбирайся. Я тебя сдавать не буду, но и их тебе не сдам. А молодежь воспитывать надо. К тому же, если ты говоришь, что они бомбу делать хотят, по-хорошему останавливать придется. Но тут я тебе не помощник, одно могу обещать, ежели ты не мент, — я тебя не сдам.

На том и порешили. Гордеев решил отправиться в гостиницу, отдохнуть и выспаться, а заодно при участии Лены сочинить себе легенду — покрасивше да поправдоподобнее.

— Долгие проводы — лишние слезы, — сквозь сон пробормотал Гордеев. Вчера они четко и ясно проработали его легенду. Легенда заключалась в следующем: он, предприниматель Ольховский, решил стать медиамагнатом, для чего взял денег на газету, которой не существовало в природе, у двух серьезных предпринимателей. Но газету выпускать не стал, а вложил эти деньги в партию итальянской обуви, на чем и наварился. Сначала наварился, а потом попался. Встретились два серьезных предпринимателя на неком фуршете, и один другому возьми да и похвастайся, что у него скоро своя газета будет, вот скоро, вот уже буквально завтра. И для понта достает из кармана распечатку «пилотного номера» и показывает другому. А другой очки на носу поправляет, газету рассматривает и не может поверить своим глазам: ведь в эту же самую газету он вкладывал деньги! И теперь выясняется, что придется делить ее с конкурентом! Но и этого мало: так называемый «пилотный номер» оказался всего лишь распечаткой одного довольно популярного интернет-ресурса, на котором, в плане развлечения, отметились в разное время всяческие известные и не очень авторы. Замели предпринимателя Ольховского и поместили в камеру. Эта история не была такой уж вымышленной и надуманной: пару месяцев назад Юрий слышал в Москве о подобном деле, даже фамилию запомнил — Ольховский. Красивая фамилия; только москвичу с красивой фамилией несказанно повезло — за него вступились какие-то совсем уж запредельно высшие силы, и новоявленный Остап Бендер отделался легким испугом и большим штрафом, который за него и заплатили все те же высшие силы. Юрию, то есть предпринимателю Ольховскому из Питера, повезло меньше.

Когда легенда была проработана в мелочах и подробностях, часы показывали одиннадцать тридцать вечера. Это такое время, в которое спать ложиться как-то глупо, а идти куда-то, особенно если завтра ждет ответственное дело — еще глупее. Так, слово за слово, Лена и Гордеев оказались в одной постели, хотя совершенно не собирались таким образом проводить вечер перед ответственным делом.

— Я буду ждать тебя. Надеюсь, срок навесят небольшой, — сказала Лена на прощание.

— Да знаю, как ты ждать будешь, — вошел в образ Гордеев. — Завтра же к соседу в гости зайдешь телевизор посмотреть, а через неделю домой вернешься — за вещами!

— И с этим идиотом я прожила пять лет! Заберите его, глаза бы мои не видели твою рожу, аферист, жизнь мою погубил, детей без куска хлеба оставил!

Гордеев улыбнулся и покачал головой. Лена явно заигралась. А ему сейчас необходимо сосредоточиться.

— Имейте в виду, — сказал Гордееву Мяахэ, — в камере есть весьма опасные люди.

— Да, я знаю, меня ознакомили с их делами.

— Я бы на вашем месте отказался от этого, — заметил начальник тюрьмы. — Либо опетушат, либо задушат. И неизвестно, что лучше.

— Я бы на вашем месте с такими мыслями ушел в ночные сторожа, — хмыкнул Гордеев.

Николай Петрович помолчал.

— Ну, впрочем, раз сам Гоголев за вас ручается, я тоже не против.

— Спасибо.

— Оружие есть? — спросил начальник тюрьмы.

— Какое? Вы же, волки, еще при первом обыске все отобрали, вплоть до мобилы! — машинально ответил Гордеев.

— Вы вот так не говорите. Вы нормально говорите. Так говорят только уголовники, которые уже успели зону потоптать. А оружие вам там ни к чему, это я на всякий случай спросил.

Камера оказалась лучше, чем ожидал Гордеев. В ней было двадцать пять человек, ожидающих приговора. Откровенных отморозков, от которых можно получить ночью заточкой под ребро просто потому, что лицо твое им чем-то не понравилось, вроде нет.

Гордеев вошел и бегло оглядел диспозицию. Кто-то лениво посмотрел на него, кто-то с заинтересованным видом тут же сел на лежанке, в ожидании хоть какого-то развлечения, но большинство сокамерников не обратило на Гордеева никакого внимания. За столом шла игра в шахматы между щеголеватым парнишкой и крепким как дуб матерым уголовником, поросшим седым и пегим волосом. Даже из ноздрей торчали пучочки шерсти. Парнишка против него был — как Давид против Голиафа, но пока вроде держался.

Все нары были заняты, разве что можно было бы найти местечко в самом стратегически и субординационно нейтральном месте — на верхних нарах, и скорее ближе к окну, чем к параше. Главное, чего опасался Гордеев, что свободное место окажется в петушином углу и придется начинать свое пребывание в камере с того, что прогнать какого-нибудь несчастного. Иначе никто с ним разговаривать не станет. Да и гипотетического несчастного жалко — сгонит его Гордеев, а назавтра уйдет отсюда. А на человеке уже до конца отсидки клеймо будет.

«Посадили? А ты не воруй!» — сказала, помнится, Лена. Она была безжалостна к уголовникам любого сорта. Словно забыла, как сама однажды попала в подобную ситуацию, и если бы не Юрий, неизвестно еще, как бы сложилась ее жизнь. Ну на свободе бы она сейчас точно не разгуливала.

А Гордеев, как адвокат, испытывал жалость к мелким жуликам. К тем, которые попадают из привычной, пусть не совсем честной жизни, совсем в другой мир. Настоящим уголовникам, ворам в законе, тем, кто на малолетке побывал, проще в этом смысле. Это их жизнь. А чужим они спуску не дадут. «Посадили? А ты не воруй!» — глумливо улыбнутся они, совсем как Лена вчера, отрежут несчастному ноги и заставят плясать на обрубках.

Игра закончилась.

— Мат, — спокойно, глядя куда-то в сторону, произнес парнишка.

Волосатый почесал спину. Подул за пазуху. Потер лоб. Поскреб подбородок.

— Не быть мне парашником, да? — спросил его победитель. — Не быть мне петушней! А ты, дядя, думай в следующий раз, с кем играть.

Гордеев вспомнил дела своих сокамерников, с которыми ему удалось ознакомиться. Это — Скрипач. Скромный мальчик из хорошей еврейской семьи. Однажды вспылил и убил родного папу. Его, понятно, — в психиатричку, на обследование. Оказалось — совершенно нормален. Просто папа запрещал сынуле встречаться с «гойками», а тот, как на грех, влюблялся в девушек ярко выраженной славянской внешности.

— Иди сюда, Скрипачок, мы тебе на зоне еще найдем «машку» с пейсами! — засмеялся кто-то из окружения пахана. — А ты, Щетка, парня больше не трогай. Он тебе уже доказал, что он нормальный мужик — не черт, не петух, не фраер. Че ты к нему вяжешься.

— Нравится он мне! — дерзко ответил волосатый.

— А нравится — разворачивайся и нагибайся!

Щетка свирепо сверкнул глазами и уполз на свои нары, престижные, неподалеку от паханских.

— Ну, Румын, затаил он на тебя зло, — заметил Корень. — Больно много языком мелешь. Ты, Щетка, не до смерти его убивай, если вздумаешь, уж больно сказки у него занятные.

Щетка, вспомнил Гордеев, — «грузчик». Таких еще назыают акулами. Эти люди на зоне убивают людей по приказу вора в законе. Сколько смертей на их совести — никто не считает. Глумиться над «грузчиком» будет только полный идиот.

— А ты, Румын, базлай, да потише. А то, может, и ты ему сам вместо Скрипача сгодишься? — осадил шутника Корень.

В спокойном сознании своей силы он поманил новенького пальцем. Изображая робость, Гордеев слез со своих нар и пошел к окну, на царскую перину.

— Садись. Обзовись, порадуй нас какой-нибудь историей.

Гордеев, притворно запинаясь, протараторил свою фамилию, статью, которую ему шьют, рассказал про предпринимателей, не утаил, что газету делать не собирался, а деньги потратил на итальянские туфли.

— Быстрый ты больно. Вот и попался, — сделал вывод пахан. Вся камера с интересом ждала решения главного. Что он скажет, то и будет. Захочет — покуражатся уголовники над новеньким. Захочет — отдадут ему весь общак. Старый вор роль свою держал справно, знакомство с Гордеевым никак не выдавая, Юрию даже на минуту показалось, что Корень и забыл о вчерашнем уговоре.

— Ольховский, значит, — задумчиво протянул Румын. — А кличут как?

— Дмитрий, — ответил Гордеев, глядя ему в глаза.

— Прозываешься как, чертяка!

— Ты, Румын, что-то бойкий сегодня очень, — лениво взглянул на него Коренев. — Может быть, у тебя тепловой удар приключился? Нормального мужика в черти рядить, или забыл, как тебя тут по всей камере пинали?

— Я сдох бы, а не сдался. А этого — чуть припугни, и он пошел парашу вылизывать.

— Как бы тебе самому в параше не охладиться, — неожиданно сказал Скрипач.

— Ты, Скрипачок, не больно-то много на себя бери. Как бы самому в дерьмо рожей не ткнуться! — вскочил Румын.

— Спокойно! — поднял руку пахан. — Пожмите друг другу руки, улыбнитесь — нам нечего делить. Сначала Скрипач и Румын. Теперь — Румын и новенький. Вот так.

— И все-таки как его, новенького, звать? — не унимался Румын. — Не может такого быть, чтобы человека никак не звали!

— А зовите его — Газетчик. Вон там, — он показал рукой на верхний ярус нар в середине, — и отдохни пока…

Корень благосклонно улыбался. Заключенные разочарованно вернулись к своим прежним занятиям. Веселья пока не намечается. Но это ненадолго.

Старый вор пошевелил пальцами. Гордеев понял, что аудиенция окончена и побрел к своему месту, указанному паханом.

Забрался наверх, сел, затих, стал рассматривать остальных заключенных.

На нижних нарах напротив расположился самоуверенный парень лет тридцати. Плечи расправил, вел беседу с двумя пацанами, только что с малолетки. Авторитет пытался, судя по всему, заработать. Коренев посматривал на него с неодобрением — ему не нужно это государство в государстве. Но пока — ситуация под контролем.

«Шумовский, продавал квартиры, предназначенные на съем. Через два месяца хозяева квартир приходили и требовали с жильцов плату. Жильцы резонно замечали, что квартира теперь их полная и безраздельная собственность. Хозяева возмущались и пытались выгнать наглых жильцов вон. Тем временем Шумовский был уже в другом районе и под личиной другого агента продавал очередную квартиру недалеким, но состоятельным гражданам, — вспомнил Гордеев. — Такой же аферист, как и мой Ольховский. И фамилия такая же красивая. Ленке бы понравилась. Только я честный — я у богатых деньги забирал, а этот… А что этот? Тоже у богатых. Сейчас на квартиру только у богатых деньги и есть. Но убивать Бурцева? Этот навряд ли. Не будет он руки марать, да и незачем ему».

Рядом с паханом терся любопытный тип. Кличка — Румын. Маленький, худой, чернявый, взгляд злой, цепкий. И язык хорошо подвешен, судя по всему. Держатель подпольного борделя, где работали, в частности, несовершеннолетние. В первый же день его пытались опетушить, думали, легкая попалась добыча, но не тут-то было. Маленький-то маленький, но злой. Избили его, конечно, зубы выбили, отбили почки. «А мне не впервой» — сплевывая кровь, прохрипел Румын, когда его на крест уносили. После этого как-то зауважали Румына, даже Корень в свое окружение принял. А и то сказать — Румын рассказчик отменный, а кто еще может потешить царя, как не любимый сказитель или шут. Румын весело осклабился на какое-то замечание Шумовского и ответил ему так, что все, кто был рядом, схватились за животы. Даже пареньки, которых Шумовский обхаживал, прикрыли ладошками рты, чтобы не сердить своего покровителя. Но покровитель все равно рассердился и отвесил каждому подзатыльник.

— Румын нынче в ударе. Ну, расскажи байку! — требовал пахан.

Вот Румын может убить человека. Теоретически. А практически — сомнения что-то берут. Ножом пырнуть — это он запросто, рука не дрогнет и глаз не подведет. А вот удавка — нет, силенок не хватит.

Второй уголовник, который около пахана крутился, Мочало, послужной список имеет немалый. Но ни одного мокрого дела. Разбойные нападения, грабежи — все это есть, но ни одного убитого на его совести.

Щетка вот этот из головы не идет. По всем статьям — он убил Бурцева. Но пахан-то тоже не фраер. Если он Гордеева в камеру пускал, должен был понять, что Щетка выделяется среди всех, и весьма отчетливо. Значит, не Щетка. Или пахан — шахматист? Продумал игру на три хода вперед. Если Щетка похож на убийцу, а я пускаю в хату чужого, чужой думает, что, раз я его пустил, то Щетка, который первым на глаза попадается, тут ни при чем. А может, все проще. Может, ссучиваться-то он и не хочет, а вот сдать Щетку, который у него, кстати, явно не в фаворе, надо бы.

В хате с прошлой недели проблемы — в хате нет петуха. Наркомана, который сидел тут раньше и готов был на все ради дозы, увезли в реанимацию — что он от отчаяния пустил по вене, так никто и не знает, говорят разное. После того, как Шира увезли, уголовники подступались к разным мелким жуликам, но те либо давали отпор, либо просились в другую камеру, один изрезал себя всего отточенным черенком ложки. Сейчас он сидел на своих нарах неподалеку от пахана, местами еще перебинтованный, но решительный. Этот парнишка тоже был интересным экземпляром. Знакомился с состоятельными, часто известными публике немолодыми уже дамами и уламывал их поиграть в садо-мазо. Все это записывалось на скрытую видеокамеру. А потом дамам предлагалось на выбор: выплачивать находчивому юноше деньги или ждать, когда кассета увидит свет в серии «Домашнее порно». В милицию нести заявление дамы стеснялись, там ведь потребуют вещественное доказательство, а оно постыдное. Но в последний раз Стилист, как его прозвали еще в прошлую отсидку, когда он тоже шантажировал известных женщин, обещая опубликовать в прессе их фотографии без макияжа, прокололся — связался с теряющей популярность певицей, которая не только подала на него в суд, но и, не особо стесняясь, продемонстрировала всем особо пикантные кадры. Это повысило ее популярность так, что ее даже пригласили сниматься в молодежном эротическом сериале.

Стилист точно ни при чем. Ему кулак посильнее сжать — и швы разойдутся.

Гордеева всегда поражали такие уголовники — способные убить себя или изуродовать, только чтобы избежать опетушения. А что бы он сделал сам? Вступил бы в драку, как Румын, — да. До смерти, не ради спасения. Умереть, но нанести ущерб противнику. А вот так, бессмысленно, самому себя покромсать — зачем?

На нижних нарах, неподалеку от параши, сидел старик с обвислыми щеками и красными, слезящимися глазами. Дышкант Михаил Михайлович — раньше был важной шишкой. Попался на взятках. Теперь вот ждет суда. Видимо, он так до конца и не понял, что с ним произошло.

Скрипач, проходя мимо, сделал в его сторону неприличный жест. Камера захохотала, а старик никак не отреагировал, как сидел, уставившись в пустоту, так и сидит.

— Эй, министр, расскажи, как ты жил, побалуй сказочкой, — обратился к нему Коренев.

Дышкант повернул в его сторону отечное старческое лицо.

— Оставьте меня, молодой человек. Я вам ничего не сделал.

— У-у-у! — закривлялся Румын. — Скрипачок, ты смотри, дедушка старшим хамит! Что с ним за это сделать надо?

— Оставь его, Румын, я тебе сам сейчас сказку расскажу, — остановил его Скрипач.

— Расскажи уж, уважь! — благосклонно кивнул пахан.

— А дело было вот как! — возвращаясь на свое место, начал Скрипач. — Когда я папу родного порешил — меня тетки скрутили и в дурку упекли. Главное, я на них смотрю, на все вопросы отвечаю, а они заголосили: «Сдвинулся наш мальчик из-за этой математики и физики, совсем его в институте этом замучили». Ну, если кто не знает, я на красный диплом шел. Засунули меня в палату, а там ничего такие мужики, смирные. Все к койкам привязаны. Ну и меня тоже привязали. И был там санитар один — мелкий, вроде Румына нашего. Только трусливый человек и злой. Звали — Семецкий. Очень любил подойти к человеку и издеваться над ним. Одному на лицо помочился, другому в глаза перцу сыпанул и смотрел, как тот, привязанный, мучается. А потом один дядя, я думал — он совсем не в себе — как-то выбрался, то ли его развязали, раз он совсем ничего не говорит и не шевелится — и схватил этого Семецкого. А дядя такой был, типа Щетки нашего. Схватил за плечи и держит, и смотрит на него. Семецкий сначала обосрался — вонь пошла по всей палате невыносимая, а потом как-то обмяк у дяди в руках и все. Умер от страха. А дядя с ним ничего не делал, все это видели, просто, говорит, хотел в глаза ему посмотреть, понять, почему он злой такой.

— Понял, Румын? Не трогай старика, а то он в глаза тебе посмотрит! — наставительно сказал старый вор.

— А пусть-ка дедок Румына нашего за плечи подержит, — предложил Мочало. Видно, скучно ему стало, хотелось как-нибудь поразвлечься.

— Я тебя самого сейчас за плечи подержу, — лениво отозвался Румын, — сзади.

— Оставьте меня, я ничего вам не сделал! — снова сказал старик Дышкант.

— Чего это он? — удивился Мочало. — Мы его и пальцем не тронули.

А это, оказывается, один из мальчиков квартирного махинатора Шумовского забрался на верхние нары и льет старому на голову воду тоненькой струйкой из жестяной кружки.

— Ну что, дед, взятки брал? — спросил у него Шумовский, развалившись на нарах. И вся хата замолчала, ожидая продолжения.

— Не сметь со мной так разговаривать! — вдруг взорвался старик. Слезливые глаза метнули молнии — видно стало сразу, что на свободе он занимал высокий пост.

— А почему? — ласково улыбаясь, спросил Шумовский.

— Ты кто такой? Мальчишка, сопляк!

— Я — сопляк? — по-кошачьи потягиваясь и легко оказываясь на ногах — а только что, казалось, лежал, расслабленно и вальяжно растянувшись на нарах. — И когда же ты мне сопли вытирал, дедушка?

Пахан подозвал Мочало и Щетку и неторопливо о чем-то повел с ними беседу. Румын тем временем подошел поближе к месту разборки — очень ему снова захотелось поучаствовать.

— Я не собираюсь с вами разговаривать в таком тоне! — отрезал старик. — Я буду разговаривать только с вашим начальником!

— Вот это уже дело, — улыбнулся Коренев. — Вижу, что мужик ты неплохой, хоть и бывший эксплуататор. Фамилия у тебя только неудачная. Ну что это такое — Дышкант-Мудышкант? Будешь зваться Мухомор.

Шумовский недовольно вернулся на свое место. Такую потеху пахан сбил. Как бы он сейчас поиздевался над этим стариком, на потеху камере и на пользу себе. А теперь — юнцы, которые только что смотрели ему в рот, уже куда-то в сторону отползли. Очень хотелось, видать, Шумовскому в лучшие люди камеры выбиться. Ну чем, чем он хуже Румына или Скрипача? И собой покрепче, и мужики его во дворе уважали. Стилист, конечно, псих, с ним не тягаться. Щетка и Мочало — настоящие уголовники. Надо попасть в их круг, закрепиться и удержаться.

Шумовский посмотрел на Гордеева, и, видно было, что мысли копошатся в его голове, а потом вдруг объявил на всю камеру:

— Либо ты мент, либо — петух.

Это он не со зла сказал, и не потому, что действительно Гордеева заподозрил. Просто всем было скучно, духотища стояла неимоверная, так или иначе какая-нибудь стычка случилась бы, а тут — удобный повод, новенький явился, явно не из уголовного мира — опустив такого, можно легко подняться самому.

— Это ты мне? — переспросил Гордеев. Драться, тем более с этим рыхловатым мошенником, не хотелось.

— Такими словами не бросаются, — заметил Румын, — судить будем всей хатой!

Румыну Гордеев явно приглянулся — нормальный мужик, пахан его приветил, а он не возгордился, сел, где указано, молчит, уголовником казаться не пытается. Ну что ж — не повезло ему, не сидел еще, законов воровских и обычаев не знает. Но держится спокойно, сам по себе, не заискивает ни перед кем и чертей строить не пытается. Таким мужикам и на зоне ничего злого не делают, если сами, конечно, не нарываются.

— Судить, судить! — загалдела камера.