Прочитайте онлайн Опоздать на казнь | Глава 23

Читать книгу Опоздать на казнь
4916+2629
  • Автор:

Глава 23

Лаборатория, предоставленная Дублинскому Гучериевым, могла бы заставить трепетать от восторга и зависти любого постоянного читателя журнала «Юный химик»: подвал с бетонными стенами, сухой и чистый, освещение — идеальное, на столике — ноутбук, электронные весы в количестве трех штук (причем что удивительно — все показывают абсолютно одинаковый результат!), колбы в стенных нишах и зачем-то — самогонный аппарат в углу. То ли раньше в этом помещении располагалась лаборатория иного сорта, то ли, в понимании чеченцев, русскому ученому без этого аппарата никак не управиться. Также присутствовала пара сепараторов — один, правда, бездействующий. Охлаждающая установка, работающая на жидком азоте. И огромная спиртовка, при помощи которой можно было хоть плов варить. Были тут предметы и вовсе диковинные — скорее подходящие для гаража, нежели для научной лаборатории. Были и огромные щипцы, напоминающие скорее «ухват» для мартеновской печи. Был и небольшой муфель для обжига мелкой керамики. Дублинскому стало казаться, что ему предписывается роль какого-то средневекового алхимика.

«Жаль, что дело происходит не в каком-нибудь дешевом романе, — с сожалением думал Дублинский, — я бы уж непременно изготовил какой-нибудь невидимый порошок, или сапоги-скороходы, или что-нибудь подобное, что помогло бы мне скрыться и удрать от чеченцев. Писатели же не понимают. Для них слово „химия“ равнозначно слову „магия“. Впрочем, не только для них. „Сестры“ вот тоже уверены, что я — колдун».

Играя пару дней назад сам с собой в игру «Найдите в лаборатории посторонний предмет», Сергей Владимирович обнаружил в одной из стенных ниш около пятидесяти детских ночных горшков.

«Сестрами» называли себя жены убитых или плененных полевых командиров, их тетки, мамки, няньки, племянницы и кузины. Здесь, в ставке Гучериева, их было около тридцати. Тихие женщины в длинной черной одежде, с закрытыми темной тканью лицами, они наводили на Дублинского куда больший ужас, чем головорезы с шальными глазами и автоматами наперевес. За этими женщинами чувствовалась сила — дремучая, древняя, как сама земля, как сила плодородия, заставляющая обгорелый пень покрыться к весне молодыми зелеными побегами. «Сестры» будут рожать и рожать новых солдат шариата. Они будут появляться на свет уже полностью готовыми к бою — бородатые, в зеленых повязках, с автоматами, накуренные гашишем.

Как-то раз, еще там, в прошлой жизни, где кофе по утрам, ослепительно-белая английская рубашка и восторженные студентки в аудитории, и глупый доцент Кротов, вечно интригующий и вечно проигрывающий, где холодные осенние ветра и паводок на Неве, работа до позднего вечера и любовь до изнеможения короткими белыми ночами, украдкой, в светлой, элегантно захламленной квартире Ирины, Дублинскому довелось поиграть в войну. «Война» — это такая компьютерная игрушка. Армия Дублинского таяла на глазах, а у противника каждую неделю появлялись все новые и новые отряды, готовые захватить его города и убить его военачальников. Захватили, конечно, и убили. Потом Ирина вернулась из супермаркета и компьютерная игра была забыта, казалось, насовсем. Ан нет — вот теперь снова вспомнилась.

Дополнительная дверь из лаборатории выводила в овраг, где была выкопана огромная яма, предназначенная стать полигоном для взрывных испытаний. Немалая глубина этой ямы позволяла надеяться, что испытания не вызовут особых подозрений у окрестных жителей. Потому что первое и главное, что нужно было сделать профессору, — это взрывчатку, созданием которой он не баловался со школьных годов, когда устроил пожар в кабинете химии.

Он тогда пробрался в школу поздним вечером, взял из лабораторного шкафа самую большую колбу, засыпал в нее ингредиенты в строго выверенной пропорции (согласно рецепту, вычитанному в научном журнале на немецком языке) и поставил все это на спиртовку. Взрыв был, да еще какой, фейерверк, салют, залп «Авроры». Огнеупорную колбу разорвало на мелкие осколки, полученное вещество плюнуло на занавески, и все загорелось. Тут же сработала пожарная сигнализация. Завороженный Дублинский смотрел на дело своих рук с открытым ртом, у него даже не было мысли сбежать с места преступления. А вслед за пожарными явилась и хозяйка кабинета.

«Химоза» Ольга Яковлевна сначала порыдала, поорала, пыталась даже поколотить юного испытателя. Но потом вдруг успокоилась, принялась расспрашивать, что именно он пытался создать-скомбинировать, какую реакцию хотел воплотить в жизнь. И уже на следующем уроке, когда последствия пожара были ликвидированы, Сергей на глазах у всего класса повторил свой опыт, только теперь с учетом соблюдения всех правил техники безопасности, и ингредиенты были те же, только дозы их отличались в сотни раз от взятых первоначально, но пропорции были соблюдены верные. «Быть тебе химиком, Сережа!» — сказала ему Ольга Яковлевна, позабывшая, казалось, уже ущерб, нанесенный ее владениям.

«Быть тебе химиком! — вспомнилось сейчас Дублинскому. — Быть или не быть?!» Соблазн первого дня, когда его отвели в лабораторию и предоставили ему все препараты и химикалии, которые он затребовал для изготовления бомбы, соблазн взорвать все это «чеченское логово», к чертовой матери, устроить тут пожар и фейерверк, дабы привлечь внимание, Дублинский сумел в себе подавить. Во-первых, это был бы подвиг Александра Матросова, потому что устроить взрыв можно было, только жертвуя самим собой. Во-вторых, следили за ним очень тщательно. Испытания в овраге проводились хоть и под его наблюдением, но без его — профессорского — непосредственного участия. Ни о какой свободе передвижения или свободе действия речь не шла. Единственное, что мог бы сделать Дублинский, — взорвать сам себя в бетонном бункере лаборатории. Но этот поступок и вовсе смысла не имел, кроме него и двух охранников никто бы не пострадал.

Взрывчатка, созданная в мелких масштабах, оправдывала расчеты, теперь оставалось делать «крупную модель». Осмий был привезен. Отступать некуда.

Дублинский работал уже третий день, с краткими перерывами на сон. Гучериев торопил его. Кофе, растворимый, скверный, отуплял, перед глазами плыли круги всех цветов радуги. «Зачем чеченцам гашиш? Поработайте с мое — и увидите иные миры», — с ненавистью и ожесточением думал Сергей Владимирович.

Задумываясь над последними расчетами, он по привычке подпер подбородок ладонью. Вместо идеально гладкой, как колено преуспевающей фотомодели, щеки ладонь царапнула щетина недельной давности.

Когда он последний раз брился? Когда принимал душ? Когда умащивал щеки кремом после бритья, обрызгивал лосьоном свежевыбритое лицо? Чистил до зеркального блеска ботинки, горделиво вскинув голову, завязывал фирменным узлом бордовый галстук? Сколько ненужных телодвижений производил он — и зачем? Ради чего? Без всего этого, оказывается, тоже можно существовать. Сухая лепешка и холодный растворимый кофе в глиняной кружке. Раньше так много было лишнего. А теперь Сергей Владимирович Дублинский отпустит бороду, как у Гучериева, научится не умываться и не чистить зубы, потом забудет родной язык и через пять лет будет пасти овец где-нибудь высоко в горах, встречать рассвет, завернувшись в шкуру, и с недоумением вспоминать свои странные сны о кожаном кресле, широком столе красного дерева, угодливо улыбающейся секретарше, подносящей кофе его немецким коллегам.

Чеченцы его не отпустят. Может быть, не убьют в благодарность за сотрудничество, но не отпустят. Продадут в рабство или, если у командира будет хорошее настроение, женят на трех самых уродливых «сестрах» и оставят здесь, но не отпустят обратно.

— Ну что, профессор, готова твоя игрушка? — дружески ткнул Дублинского прикладом молодой чеченец.

— Сейчас. Подождите еще немного и будет готово.

— Командир не любит ждать. Ты когда обещал? Ты сегодня обещал. Сегодня настало. Наши ждут.

Люди Гучериева собрались на поляне за домом. Лица у всех были решительные, бороды топорщились по-боевому. «Сестры» столпились поодаль и тихо пели что-то заунывное и тревожное. Мужчины разводили костер.

Дублинский поежился. Костер напомнил ему о первой встрече с бандой и о том, что однажды его уже хотели сжечь. Не собираются ли они это сделать теперь? А что, бомба готова, использованный материал подлежит утилизации во славу Аллаха.

Бомба — название одно. Чемоданчик с проводками и лампочками. Люди Гучериева подозрительно поглядывали на него.

— Это бомба? — подозрительно спросил один из чеченцев. — Ты, профессор, головой за нее отвечаешь.

Дублинский покорно шел за своим конвоиром. Ему не хотелось вступать в бессмысленные дискуссии.

— Молодец, Сахаров, — одобрил работу Гучериев. — Вот так и надо работать. А теперь — отойди.

Двое боевиков, подчиняясь кивку командира, отвели Дублинского в сторону и встали по бокам, всем своим видом показывая, что на этот раз сбежать профессору не удастся.

Но он уже и не думал бежать, а если бы и вздумал — не смог бы. Сейчас, после трех напряженных, бессонных суток, за ним мог бы уследить и ребенок. Но детей в ставке Гучериева не было. Видимо, чеченцы и в самом деле, из экономии времени, появляются на свет уже в камуфляже и с автоматами.

Гучериев вышел на середину поляны. Перед ним поставили чемоданчик с приборами.

Он что-то крикнул нараспев и указал рукой в сторону леса, где, вероятно, по его подсчетам был восток. Все, кто был на поляне, повалились на колени и в едином порыве прижались лбами к земле. Только охранники Дублинского не участвовали в представлении.

Минут через пять люди так же слаженно поднялись и отступили к краям поляны. К бомбе приблизились самые доверенные, самые бывалые воины шариата.

Гучериев снова что-то вскрикнул, и «сестры» запели.

На этот раз они пели быстрее, ритмичнее и громче. Одна из «сестер», видимо, самая главная, а может быть, самая голосистая, резким голосом вскрикивала «Алла!» — и остальные повторяли за ней, тише и нежнее.

Избранные воины окружили чемоданчик. Гучериев достал из кармана перочинный нож, раскрыл его, попробовал, острый ли, остался доволен и с размаху черкнул по ладони. Ладонь окрасилась красным. Нож пошел по кругу. Каждый, кто был допущен до этой церемонии, провел окровавленной ладонью по гладкому боку чемоданчика и выкрикнул боевое заклинание. Каждый кричал свое. Затем к избранным воинам присоединились и остальные. Им не было позволено побрататься с бомбой — бомба была братом лишь приближенных к Гучериеву. Зато костер, уже основательно разгоревшийся, был братом для всех чеченцев.

Молодой воин вскинул автомат и выпустил вверх победную очередь.

Все это напоминало какое-то плохое голливудское кино.

Только в кино обязательно появляется герой и кого надо — спасает, а кого надо — убивает. Дублинский огляделся. Героя нигде не было видно. Зато, пока он крутил головой, молодые воины ислама затеяли вокруг костра ритуальные пляски.

В голове на подсознательном уровне прорезался неподражаемый голос диктора Дроздова:

«Весной самцы этого редкого вида собираются в стаи и начинают подманивать самок своими плясками. Оперение у самцов яркое, голос громкий. А это — самки. Они все в темном, и не такие шумные. Уже сейчас они присматриваются к танцующим и выбирают партнера, способного произвести самое крепкое потомство».

Дублинский тряхнул головой. Голос Дроздова пропал. Зато стали слышны шум деревьев и треск костра. Танцующие замерли и затихли, глядя на огонь.

А потом они почтительно, по одному — впереди Гучериев с доверенными людьми, следом — простые воины, за ними — «сестры» — стали подходить к бомбе и кланяться ей, как почтенному старцу.

— Ты, профессор, тоже, — дотронулся до него один из охранников. — Идем с нами.

«Какая вопиющая несправедливость, — думал Дублинский, склоняя голову перед творением рук своих. — Они воздают почести неживому предмету, который этого не поймет и не оценит, а его творца, то есть меня, держат на голодном пайке и растворимом кофе. Впрочем, костер, кажется, разложили не для меня. И убивать пока не собираются. Устали».

Вечером одна из «сестер» принесла Дублинскому ужин.

— Вы действительно так уважаете бомбу, что кланяетесь ей и молите за нее Аллаха?

— Мы заклинаем бомбу, как заклинаем любое наше оружие. Вы не заклинаете оружие, и оно часто предает вас и достается нашим мужчинам. Оружие наших мужчин никогда не станет служить вашим. Оно скорее убъет захватчика.

Женщина произнесла эту фразу, старательно выговаривая каждую букву, как будто повторяла вслед за магнитофоном курс русского языка.

Дублинский ел торопливо и не особо задумываясь о том, что ему принесли, а женщина стояла у стены и смотрела на него.

— Вы странные, — сказала она чуть менее внятно, будто уже от себя. — Тебе сказали — убьют твоих жен, и ты покорился. Муж моей сестры отправил ее к врагам на джипе с взрывчаткой. Чтобы ваши не пришли и не убили его и его людей.

— А что стало с сестрой? — спросил Дублинский.

— Она у Аллаха, — был ответ.

Женщина забрала миску, ложку и ушла, закрыв за собой дверь.

А Дублинский забылся сном. Во сне ему привиделись мусульманские мученики за веру, которым Аллах, не разобравшись, дает по сорок девственниц в наложницы.