Прочитайте онлайн Опоздать на казнь | Глава 9

Читать книгу Опоздать на казнь
4916+2617
  • Автор:

Глава 9

Ахмет Гучериев удобно расположился в мягком кресле и закурил. Не мешало бы еще и выпить после столь удачно проведенной операции, но это успеется — за ужином. Сладковатый дым анаши полз по комнате. Аллах не возбраняет своим воинам немного расслабиться в минуты отдыха. Главное, что воин должен быть собран, когда Аллах призовет его. Но до этого момента еще далеко.

Ахмет щелкнул пальцами, в комнате тут же появился его подручный Джабраил, появился моментально и незаметно — будто материализовался из воздуха. И замер в почтительной позе.

Гучериев приоткрыл один глаз:

— Скажи, Джабраил, сколько их было?

— Четверо, Ахмет.

— Ты уверен? — Гучериев говорил с ленцой. Казалось, что тема разговора нисколько его не интересует. Он курил и смотрел в окно.

— Уверен… — замялся с ответом Джабраил.

— Так пойди и спроси! — голос Гучериева звучал низко и тревожно, так, что Джабраил поежился от его звука. — Ты этих еще в расход не пустил?

— Нет, — мотнул головой Джабраил.

— А куда дел? — Ахмет сделал глубокую затяжку, почти на полминуты задержал дым в легких и, прикрыв глаза, с наслаждением выпустил его через нос. Джабраил дождался, когда тот откроет глаза и ответил:

— В подвале сидят.

— А профессор? С ними?

— Нет, ты же сказал, что он гость.

— Правильно, гость. Где он?

— Я его в комнату отвел.

Ахмет одобрительно кивнул:

— Молодец… Так иди и спроси!

— У профессора?! — осторожно поинтересовался Джабраил.

— Дурак ты, Джабраил! Профессор знать их не знает! У этих, в подвале, спроси, им все равно отсюда не выйти!

— Хорошо, Ахмет.

— А профессора береги! Пусть покормят его хорошо. Я с ним потом говорить буду.

Гучериев раздавил окурок в пепельнице и закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.

Он попытался вздремнуть, но ему мешали полностью расслабиться мысли о предстоящем разговоре с профессором. Неожиданно перед ним снова возник Джабраил. И снова замер, не поднимая на командира глаз.

Гучериев спросил:

— Что? — и сам тут же догадался: — Сколько их было?

— Пятеро… — ответил подручный, не смея поднять глаз.

Гучериев произнес гортанное ругательство. Потом поднялся с кресла:

— Ты уже узнал кто: адрес, фамилия, машина?

— Все узнал, но он же не дурак, он вряд ли там объявится… — быстро ответил Джабраил.

— Он-то не дурак, раз ушел от нас… — вздохнул Гучериев. — Это мы дураки. Понял?

Джабраил, не зная, как отреагировать, поднял глаза, потом чуть кивнул. Ахмет снова тяжко вздохнул и махнул рукой:

— А ты, Джабраил, совсем дурак будешь, если найти не сумеешь…

— Да, Ахмет…

— Пойдешь и уберешь, чтобы я больше никогда о нем не слышал. Ты понял?

— Да.

— Справишься?

Подручный неуверенно кивнул, а командир, недовольно посмотрев на него, продолжил:

— Ладно… Машина у него какая?

— Джип, белый, прошлого года.

— Какой джип?

— Джип, — недоуменно повторил Джабраил. — Такой большой…

— Какой джип, я спрашиваю! — в голосе Ахмета сквозило раздражение. — Марка какая, марка!

— А-а… «мицубиси-паджеро»… Кажется.

— Что значит «кажется»? Ты точно не помнишь? — взвился командир.

— Точно, точно, Ахмет… — поспешил заверить его Джабраил.

— Хорошо… Вот тебе и премия, Джабраил. Сделаешь его — можешь тачку себе оставить.

— Спасибо, Ахмет.

— Как там профессор?

— Нормально. Спит.

— Это хорошо. Не буди.

Гучериев прошелся по комнате, потирая острый подбородок. Он ступал неслышно, как кошка. И дело было даже не в мягких коврах, которые покрывали пол, просто он привык так передвигаться…

— …Запомни, Ахмет, в лесу и в горах каждый листик, каждый сучок может тебя выдать.

Так говорил старый Автандил-ага молодому Ахмету Гучериеву, когда еще тот был совсем маленьким.

— А где тут лес? — спрашивал Ахмет, который родился и вырос в окрестностях Караганды. — Да и горы далеко, на востоке…

— Нет, малыш, — отвечал аксакал. — Горы там… На нашей родине.

Сухая морщинистая рука показывала на запад. Там Ахмет никогда не бывал.

— А разве наша родина не здесь? — удивлялся мальчик.

Автандил-ага мотал головой, отчего длинные шелковистые волосы поблескивали в лучах жаркого казахстанского солнца.

— Нет, сынок. Наша родина не здесь. На нашей родине есть высокие горы, покрытые зеленым кустарником, где легко спрятаться. И быстрые горные речки со студеной водой и глубокими омутами. И непроходимые леса, где враг испытывает ужас, а ты чувствуешь себя как в собственном доме. И глубокие пещеры с длинными подземными ходами, которые могут вывести на поверхность в самом неожиданном месте, чтобы зайти врагу в тыл и убить его раньше, чем он успеет обратиться к своим богам…

Ахмет слушал эти странные слова, которые произносил старик, и ему до боли хотелось попасть в этот чудесный край, который Автандил-ага почему-то называл их родиной. Но вокруг расстилалась нескончаемая степь, покрытая сухой травой. Здесь, в Казахстане, в шестидесятые годы под бодрые лозунги об освоении целины пытались сажать пшеницу, сюда со всех концов Советского Союза приезжали люди…

Но суховеи сметали тонкий слой плодородной почвы прочь, и оказалось, что в этой степи не растет ничего, кроме чахлой степной травы. Люди потянулись прочь отсюда, оставляя построенные в ударные сроки колхозы, поселки городского типа, одиноко стоящие в бескрайней степи элеваторы…

Оставались только те, кто жил здесь до начала покорения целины. Казахи, корейцы, немцы. И чеченцы, которые оказались в казахских степях в середине сороковых годов.

Ахмет рос бойким мальчиком. Здесь, под Карагандой, чеченцев было мало, а в школе, где учился Ахмет, их почти совсем не было. Только Ахмет и еще один парнишка, на год старше его — Салман. Они, конечно, дружили, вместе защищались от местной шпаны, и, надо сказать, получалось это довольно успешно. Дрались они так, как будто от исхода стычки зависела их жизнь. Не просто «до первой крови» (по негласному закону местной пацанвы), а до того момента, когда рядом стоящие или появившиеся на шум драки взрослые не разнимут. Если бы не вмешательство, неизвестно, чем могли закончиться эти драки. И Ахмет и Салман сражались, как бойцовые псы, самозабвенно, забывая обо всем на свете, видя перед собой только врага.

Постепенно их стали обходить стороной. Никому не хотелось повстречаться с чеченцами на узкой дорожке — кто знает, что могло прийти в голову этим «диким горцам», как их называли в поселке городского типа, который носил звучное название «Имени Заветов Ильича». В просторечии «Заветка».

И только старый Автандил-ага одобрительно кивал, когда мимо проходили приятели Ахмет и Салман, костяшки рук которых были вечно разбиты, а на лицах всегда можно было заметить две-три свежие царапины.

Впрочем, к окончанию школы Ахмет остался один. Вот как это произошло.

В северной части поселка, которая примыкала к железнодорожной платформе, появилась шпана с соседней станции Пролетарская. Они приезжали по выходным, наведывались в местный клуб на танцы, после которых увязывались за местными девчонками, которых и тискали в ближайших подворотнях. Конечно, местные, «заветчики», как их называли, стерпеть такого не могли, и то и дело вспыхивали драки не на жизнь, а на смерть. Тем не менее хулиганье с соседней станции одерживало верх — ребята там были здоровые, крепкие, кроме того, на соседней станции находились железнодорожные мастерские, где всегда можно было добыть цепь, выточить кастет, а то и заточку. На Заветах же Ильича имелась только хлопкопрядильная фабрика, и то работающая вполсилы.

Так что противостоять «пролетарским» было положительно невозможно. Поэтому местные ребята постепенно оставили попытки им противостоять, заключили мирное соглашение, по которому пришельцы имели полное право хозяйничать в поселке.

Ахмет и Салман держались особняком во время этих разборок. К местным они относились корректно, но близко не подпускали. У Салмана уже была девушка, красавица Фатима, с которой он гулял по местному «бродвею» — площади, носящей одноименное с поселком название Заветов Ильича, где можно было зайти в кафе «Целинница», поесть мороженое, а потом и в клуб, где крутили кино. Обычно Ахмет сопровождал их, и только вечером, после сеанса, Салман говорил ему по-чеченски, что пора ему домой, и Ахмет, не обижаясь, возвращался. Ходить по поселку один он не боялся.

В этот день они гуляли до поздней ночи. И уже когда собирались возвращаться домой, в конце освещенной улицы появилось шестеро «пролетарских». Ахмет сразу узнал их.

— Салман, их много, — вполголоса сказал он.

— Не бойся, — ответил Салман. — Положись на меня.

Фатима по-чеченски не понимала, но ледяное спокойствие Салмана передалось и ей.

Они продолжали не спеша шагать по улице навстречу хулиганам. Те шли молча, лишь тихо посмеиваясь в предвкушении забавы.

— Эй вы, чурки малолетние, давайте-ка мы вашу девку проводим. А вам баиньки пора! — наконец раздался голос, когда они поравнялись с бандой.

Салман молчал. Впрочем, Ахмет почувствовал, как тот напрягся.

Кто-то из банды протянул руку к Фатиме. В темноте блеснуло лезвие ножа. Даже не ножа, это больше походило на тесак, который вытачивали в железнодорожных мастерских из вагонных рессор.

— Ну давайте, мальчики, — почти ласково произнес тот, кто вытащил нож. — Идите домой.

И схватил Фатиму за локоть.

Что произошло дальше, Ахмет запомнил очень хорошо. Салман оттолкнул Фатиму назад и сам отскочил. Потом выхватил из кармана что-то, тускло блеснувшее в свете грязного фонаря, освещавшего улочку.

— Еще один шаг — и я стреляю, — сказал он спокойно, сняв пистолет с предохранителя.

Ахмет глазам своим не мог поверить. В руке Салмана был настоящий пистолет!

— Ну ты че, вообще, оборзел! — «пролетарский», впрочем, не потерял хладнокровия. — Думаешь, я твоей пушки испугаюсь? Пуганый, и не такими сопляками, как ты. В прошлом году освободился!

И он сделал шаг по направлению к Салману.

Выстрел прозвучал коротко и глухо. Салман умудрился приставить дуло к грудной клетке «пролетарца», так что пуля прошла навылет. Он рухнул как подкошенный.

— Валим отсюда! — почти шепотом произнес кто-то из «пролетарцев», и они всей гурьбой побежали прочь, оставив тело своего товарища на потрескавшемся асфальте. Впрочем, и Ахмет, и Салман, и Фатима тоже быстро скрылись.

На следующий день весть об убийстве потрясла поселок. Ахмет немного волновался за товарища, но тот хранил олимпийское спокойствие. Он не сомневался, что «пролетарцы» не выдадут.

— Почему? — задал ему вопрос Ахмет.

— Потому что мы — чеченцы, — ответил Салман. — Если они донесут, то завтра их самих убьют.

— Кто?

— А ты не знал, что в Пролетарском живут мои родственники? Вот они и убьют. Кровная месть…

Так Ахмет первый раз ощутил себя частью народа, который способен постоять за себя и который нещадно отомстит за каждого.

Это было приятно. Это было спокойно — например, «пролетарские» больше не появлялись в их поселке. Это вселяло уверенность в завтрашнем дне.

Но у Ахмета не было родственников. Своих родителей он не помнил, говорили, что они погибли, когда ему было не больше двух лет от роду. Воспитывала Ахмета дальняя родственница. Кроме нее, Ахмет родных не знал. И рассчитывать на то, что за него кто-то объявит кровную месть, было глупо. И Ахмет решил, что единственный выход — научиться самому мстить за себя. Его поразил тот случай, когда Салман застрелил из пистолета человека. Ахмет понял: для того чтобы стать сильнее всех, надо иметь в руках оружие.

Но где его взять? Тогда для Ахмета этот вопрос был серьезной проблемой. Единственным человеком, имеющим оружие, среди знакомых Ахмета был все тот же Салман. Но он, конечно, никому не показывал свой пистолет, а после убийства, возможно, вообще его выбросил или спрятал так, что ни одна живая душа его не найдет. Но Ахмет считал иначе. Он судил по себе. Вот если бы у него был пистолет, он бы его не выбросил. Он бы его, конечно, очень хорошо спрятал, но так, чтобы иногда любоваться им. Гладить его прохладную вороненую поверхность. Вдыхать запах оружейной смазки и пороха. Чувствовать в руке его тяжесть…

Долгих два года Ахмет выслеживал Салмана. Делать это было непросто, потому что они были друзьями и много времени проводили вместе. А Салман, ясное дело, наведывался к месту, где был спрятан пистолет, один.

И вот наконец Ахмету удалось узнать, где Салман прячет свое сокровище. Это был заброшенный барак в окрестностях поселка. Там, в узкой щели между перекрытиями, и хранился тот самый пистолет, аккуратно завернутый в промасленную бумагу.

Ахмет узнал тайну и теперь не мог усидеть на месте. Ему хотелось поскорее пробраться в тот барак и взять в руки оружие. Что он будет делать с ним дальше, Ахмет представлял плохо. Но главное — он будет обладать оружием…

Прошли две недели. Ахмет решил, что ждать достаточно, и, выбрав подходящий момент, когда Салман был в школе, пошел к заветному бараку. Без труда отыскал щель между перекрытиями. Вынул тяжелый сверток и развернул бумагу…

Да, это был он, тот самый пистолет. Изрядно потертый, видавший виды пистолет «ТТ», с накладками на рукоятке.

Теперь надо было уходить. Ахмет давно подыскал другое место, где он надежно спрячет пистолет. Он уже собирался снова завернуть оружие в бумагу, когда снаружи донеслись шаги. Они приближались. Человек явно шел к бараку…

Перед глазами Ахмета пронеслась давняя сцена на темной улице. Именно из этого пистолета был застрелен человек! И если оружие найдут в руках Ахмета, то именно его обвинят в убийстве!

Ахмет хладнокровно снял пистолет с предохранителя. И когда в двери появилась фигура, ни секунды не сомневаясь, нажал на спусковой крючок.

Выстрел прозвучал точно так же, как в ту ночь — коротко и глухо. Человек упал. Ахмет хладнокровно завернул пистолет в бумагу и направился к двери. И подойдя к выходу из барака, обомлел.

На пороге лежал Салман… Ахмет переступил через труп и осторожно огляделся. Нигде никого. Только метрах в пятистах от барака играли какие-то шкеты.

По дороге домой Ахмет без сожаления выбросил сверток с пистолетом в протекавшую неподалеку реку Нуру. Теперь он представлял опасность для него, так как за убитого Салмана будут мстить. И эта месть может оказаться посерьезнее милицейского расследования.

Но все обошлось. Ни милиция, ни родственники убийцу Салмана не нашли. И только один человек на всем белом свете знал, кто убил Салмана. Ахмет Гучериев…

Ахмет прошелся по комнате. Джабраил поворачивал голову вслед за ним.

— Кстати, насчет машины… Есть у меня мысль. — Гучериев умолк, раздумывая.

Джабраил почтительно выжидал.

— Пусть скажут, что это жена профессора убила. Нам так спокойней будет…

— Как это сделать? — удивился Джабраил.

Гучериев нахмурился:

— Придумай сам. Только так, чтобы комар носа не подточил. Понял?

— Да, Ахмет, — кивнул подручный.

— Тут одной машины мало… Надо чтобы несколько причин было ее обвинить. Ясно?

— Да, Ахмет, все сделаю.

— Хорошо… А теперь — давай, девок зови, обедать будем. То есть я буду обедать, а ты иди!

Джабраил вышел из комнаты. И тут же появились женщины в темных одеждах, и с косынками на голове. Они начали накрывать на стол.

Кстати, убранство комнаты, впрочем, как и других помещений этого загородного дома, было выполнено в европейском стиле — если не считать ковров и расшитых подушек, которые во множестве лежали на диване. А в остальном обстановка никак не свидетельствовала, что тут живут люди с Кавказа. Солидная дубовая мебель — столы и стулья, массивные светильники и удобные кресла. Обстановка даже не дачная, а городская, причем подобранная со вкусом и очень современная. Шкафы-купе, книжные стеллажи под потолок, камин с причудливой лепниной и жалюзи на окнах.

Чеченский командир Ахмет Гучериев любил комфорт, лишений он натерпелся и во время военных действий. Приходилось неделями в пещерах жить, где не то что кресло — подушка роскошью казалась. А случалось, что ночевал на голой земле под открытым небом. Война есть война. Но сейчас он не на войне. А в минуты отдыха Аллах многое своим воинам позволяет.

Гучериев сладко потянулся и, встав с кресла, пошел к столу — трапезничать.

На ходу кинул «сестрам», накрывшим на стол и отступившим в глубь помещения:

— Профессора зови!