Прочитайте онлайн Последний алхимик | Глава вторая

Читать книгу Последний алхимик
4316+1457
  • Автор:
  • Перевёл: С. Володин

Глава вторая

Его звали Римо, и он вынужден был смотреть, как девочка тонет. Мать билась в истерике. На берегу столпились прохожие, один молодой человек сделал попытку спасти ребенка, но сам пошел ко дну, и тогда вытаскивать пришлось уже его.

В Мичигане стояла ранняя весна, и водоемы были покрыты тонкой коркой льда. И вот маленькая девочка, которая всю зиму спокойно играла на льду, провалилась в воду. Летом на пруду обычно было много отдыхающих, но сейчас лодочная станция еще не работала, и прийти на помощь этой девочке было попросту некому. Телекамера местной студии продолжала тем временем без устали жужжать. Из-за этой камеры Римо и вынужден был пройти мимо, иначе, если он поплывет сейчас подо льдом и спасет девочку, его физиономия попадет на экраны. Это, конечно же, станет сенсацией, ибо обычные люди не могут плавать подо льдом.

Тележурналистка сунула микрофон под нос несчастной матери.

– Что вы чувствуете, глядя, как тонет ваша дочь? У вас раньше когда-нибудь тонула дочь? – спрашивала она.

Безупречный грим. Волосы драматично развеваются на ветру. Римо пару раз видел ее по телевизору. Кажется, она даже получила какую-то журналистскую премию. Ситуации подобные нынешней он видел уже не раз и в разных местах по всей стране, в которых он никогда не хотел бы жить. Смазливые люди читают в камеру какой-то текст, а потом собирают награды и считаются репортерами. Иногда им приходится говорить что-то уж совсем от себя. В такие минуты по лицу журналиста обычно пробегает тень отчаяния – как будто для того, чтобы придумать какое-то слово, нужны нечеловеческие усилия. Что до законченной фразы, так это вообще многим кажется чем-то недостижимым.

Мать девочки в ответ только причитала:

– Моя девочка! Моя малышка! Спасите мою девочку! Спасите моего ребенка! Кто-нибудь!!!

– Мы ведем наш репортаж с пруда Комойга, где тонет пятилетняя Беатрис Бендетсен. Натали Уотсон, для программы “Дайнэмик-Ньюс”, четырнадцатый канал.

Натали улыбнулась в камеру. Оператор дал панораму пруда. Вновь показалась голова девочки. Снова крупным планом лицо матери. Потом девочка. Продюсер зашептал оператору в спину:

– Держи план девочки, пока она будет тонуть! Мать будет рыдать еще полчаса. Ее мы снять успеем.

Натали Уотсон, вернее – ее красивое лицо с модной стрижкой, лицо сильной женщины, повернулось к оператору.

Продюсер что-то отчаянно шипел в микрофон.

Натали сорвала с него наушники.

– Я не буду говорить за кадром. Я весь день только и занимаюсь, что озвучкой. Я буду говорить вживую.

– Натали, бесценная моя, мы тебя любим, но это же отличный видеоматериал, – стал уговаривать продюсер.

– У тебя всегда отличный материал. А я только и делаю, что озвучиваю ваши пленки.

– Это первое подобное происшествие в нынешнем году, да еще в прямом эфире, – продолжал продюсер.

– Кто-нибудь! Пожалуйста! Моя девочка... – рыдала мать. Ее взгляд упал на Римо – Римо, который отвернулся, чтобы уйти, Римо, который все свои навыки и выучку посвятил организации, о которой никто не должен знать. Римо, который на благо своего отечества стал наемным убийцей, ассасином-одиночкой, человеком, которого не существует. Вот почему он не может позволить себе появиться на телеэкране или на фото в газете. Его отпечатки пальцев уже не подлежат идентификации, ибо он считается умершим. Для всех он умер много лет назад – стал жертвой тщательно спланированного лжеубийства. Он был несуществующий член несуществующей организации.

Он был приучен держать свои чувства в узде. В конце концов мысли – вот в чем настоящее могущество человека, а не в грубых и уязвимых мышцах. Он научился даже свои мечты обуздывать с той же беспощадностью, что и движения. Сейчас он твердо сказал себе, что все происходящее его не касается.

Но тут он встретился глазами с несчастной матерью и услышал ее “пожалуйста”.

И все пошло прахом – и годы тренировок, и холодный анализ ситуации. Ноги понесли его вперед, и бег его был прекрасен. Он двигался легко и свободно, как если бы ноги его были легки как перышко и воздух не создавал ему никакого сопротивления, а был как бы движущейся частью вселенной. Он услышал, как хрустнул тонкий лед под ударом его подошв – этот хруст был похож на шуршание целлофановой обертки от бисквита. Его ноги не давили на лед, а словно двигались по толще воды, и всем своим поджарым телом он ощущал прохладу ранней мичиганской весны. По берегам озера росли сосны, зеленые и благоуханные, и в своем стремительном, как полет, скольжении он ощущал робкое еще тепло солнечных лучей. Оказавшись рядом с девочкой, он левой рукой вытащил ее из воды, словно принял мяч на бейсбольном поле, и, не снижая скорости, продолжал свой бег по льду к противоположному берегу, до которого было ярдов пятьдесят.

Именно на этом участке оператор наконец поймал его в кадр, продюсер взвизгнул и даже Натали Уотсон прекратила свои сетования на то, что ее мало снимают крупным планом.

– Ты видела? – спросил продюсер.

– Видела – что? – сказала Натали.

– Этот парень бежал прямо по воде.

– Черт возьми! Несчастный случай псу под хвост, если, конечно, девчонка опять не полезет в воду, в чем я очень сомневаюсь, – проворчал оператор.

– Вот-вот, – поддакнула Натали. – Мамаша этого не допустит. Снимем живьем интервью с этим парнем, который ее спас.

– О’кей, – согласился продюсер.

– Что случилось? – кричала мать, стараясь смахнуть слезы, чтобы получше разглядеть свою девочку, которую быстро нес к ней ее спаситель.

Он бежал по берегу озера. Мать не успела увидеть, как все произошло, она видела только, что ее дочь спасена. Толпа вокруг ликовала.

Натали Уотсон сквозь толчею пробралась к матери. Этот человек сейчас будет здесь. Если ей хоть немного повезет – то есть никто, не дай бог, не застрелит президента – то сегодня вечером Натали Уотсон, ее прекрасное лицо волевой женщины будет не только на экранах северного Мичигана, но и по национальному каналу. И она устремилась навстречу своим тридцати секундам общенационального эфира.

– Что произошло? Что произошло? – не унималась мать.

– Мы будем снимать интервью, – ответила Натали.

– Моя девочка! – зарыдала мать.

Римо увидел ее протянутые руки, заплаканные от горя и радости глаза и передал ей ребенка.

Только теперь он улыбнулся. Он снова чувствовал себя превосходно. Он чувствовал себя, как тогда в Нью-Джерси, в семнадцать лет, когда он хлебал пиво из горлышка накануне отправки в морскую пехоту. Нет, не то. Тогда он чувствовал себя внезапно повзрослевшим, сейчас же он ощущал себя человеком.

Вот она – камера, нацеленная на него. Она покажет во весь экран его лицо и, что еще хуже, чудеса, которые он умеет творить, и ему уже не удастся исчезнуть незамеченным. Журналистка с ободряющим видом поднесла к его губам микрофон, и у него мелькнула мысль, не помахать ли рукой. Он даже представил себе лицо руководителя организации – Смитти – как он начнет хватать воздух, если с экрана вдруг Римо скажет ему: “Привет”. Почему бы не изречь что-нибудь вроде: “Привет, Америка. Меня зовут Римо Уильямс. Я умею делать такие штуки, потому что я прошел подготовку, какой никогда не проходил ни один белый человек, – впрочем, и корейцев-то таких найдется один на пятьдесят лет. Возможно, вы уже со мной знакомы. Я много убивал. Вот он я, Римо Уильямс, и я утверждаю, что ваше правительство не может существовать при этой Конституции, поэтому мне доверили поднять ее на должную высоту, придать ей широту и красоту, чтобы страна наша могла жить и преодолевать все невзгоды”.

Вот какие мысли посетили его, пока мать расцеловывала свою малышку в щечки, смеясь и плача одновременно, и громко благодарила Римо. Она была по-настоящему счастлива, что получила назад свое дитя. Натали Уотсон в это время спрашивала его, понимает ли он, что он сейчас сделал. Потом он подумал, какое кислое станет лицо у Харолда В. Смита, когда он увидит собственными глазами по телевизору, что конспирация нарушена – конспирация, за которую многие отдали жизнь, нарушена вследствие минутного порыва. Ого-го! И Римо Уильямс рассмеялся. Он просто затрясся от смеха.

– Сэр, сэр, скажите, вас переполняет радость? Вы смеетесь от радости?

– Нет, – хохотал Римо.

– Тогда почему вы смеетесь?

– Уберите-ка микрофон, – сказал Римо. От, смеха у него выступили слезы.

Микрофон приблизился вплотную к его губам.

– Уберите микрофон, – повторил Римо, продолжая смеяться.

Но Натали Уотсон, лауреатку журналистской премии, было не так-то легко сбить с толку – по крайней мере, для этого было явно недостаточно такого пустяка, как простая человеческая просьба. Продолжая стоять перед камерой во всей красе, Натали Уотсон еще теснее приблизила к нему микрофон. Натали Уотсон увидела руки смеющегося мужчины. Они двигались очень медленно, но все же быстрее ее рук. И Натали Уотсон вдруг оказалась в кадре с торчащим изо рта микрофонным кабелем. Ей что-то воткнули в глотку, что-то холодное, металлическое. На вкус микрофон отчетливо отдавал алюминием. Интересно, как я выгляжу с этой железкой во рту, подумала она. Она бросила взгляд в камеру и улыбнулась. Если этот псих не повредил ей зубов, тогда можно считать, ничего страшного не произошло. Она видела, как тот, продолжая смеяться, двинулся к оператору и взял камеру. Оператор играл в школьной бейсбольной команде на задней линии. Потом он окончил колледж связи. Таким образом он оказался идеально подготовлен к переносу тяжестей, а также к тому, чтобы нацеливать их куда нужно. И ему не нравились люди, которые хватали его за камеру.

Когда он был спортсменом, то весил 244 фунта – сплошь тренированные мускулы. С тех пор он немного оброс мясом и теперь весил 285 фунтов. Ради прекрасной Натали и своей камеры, к которой тянулся этот психопат, оператор замахнулся кулаком с пудовую гирю и опустил его незнакомцу на голову. Он был уверен, что этим ударом вобьет того в землю по пояс.

Однако под его кулаком оказалось что-то непонятное. Или у этого парня башка из железа? Нет. Это фургон из железа. Фургон репортерской бригады Четырнадцатого канала был из металла. Удар оказался очень громким, потому что оператор влепился в стенку фургона всем телом. Машина задрожала, а бывший спортсмен рухнул наземь.

Камера оказалась в руках у Римо. Модель была ему знакома, она позволяла менять пленку одним движением руки, надо было только сдвинуть крышку назад. Но крышка не хотела сдвигаться. Может, он держит ее не той стороной? Римо попробовал сдвинуть задвижку вверх. Опять не получилось. Она не двигалась ни вверх, ни вниз, ни вправо, ни влево.

– Это очень просто, надо только сдвинуть крышку, – сказал продюсер.

Он уже понял, что запись погибла, и теперь хотел спасти хотя бы камеру.

– Я так и делаю, – сказал Римо.

На этот раз он нажал сильней. Он дергал ее во всех направлениях. В руках у него оказались какие-то серые хлопья, затем – пленка, которая обуглилась и распространяла горьковатый запах жженых тормозов. От трения камера оплавилась, а пленка сгорела. Он протянул ее продюсеру.

– С этой крышкой может справиться даже идиот, – сердито бросил продюсер.

– Идиот, да не тот.

Римо был сама любезность. Надо будет освоить эти штуки. Он прыгнул на крышу фургона. Вокруг собралось человек двадцать.

– Послушайте, – обратился он к толпе. – Я прошу вас оказать мне услугу. Не говорите никому о том, что здесь произошло. У меня есть на то свои причины. Если к вам начнут приставать репортеры – включая и тех, что здесь, – скажите, что девочка не падала в воду, а просто споткнулась на берегу, и мать тут же ее подняла.

– Вы не хотите никакого вознаграждения? – раздался голос из толпы.

– Я хочу, чтобы вы говорили, что ничего не было. Скажите, что телевизионщики нанюхались кокаина – придумайте что-нибудь.

– Да что угодно! – воскликнула мать. Люди обступили ее и стали тыкать пальцами в репортеров.

– Я видела, как они нюхали, – заявила одна женщина. – А вы – нет?

– И я видел, – подхватил другой голос.

От толпы потихоньку отделился какой-то человек. Это был инспектор отдела зерновых культур Министерства сельского хозяйства. Свои отчеты он сдавал в вычислительный центр конторы недалеко от мичиганского города Калкаски. Около двадцати лет назад он получил особое задание. Правительство, обеспокоенное ценами, поручало ему докладывать обо всем необычном. Эта директива носила самый общий характер, и он не был вполне уверен, что именно от него требуется, его только просили сохранять конфиденциальность. Он знал, что по меньшей мере двое других инспекторов калкаскинского филиала получили аналогичное задание – они вслух удивлялись его странности. Он же никому и ничего не сказал, потому что его просили не говорить. Вскоре те двое уже рассуждали о том, как быстро оказалась предана забвению эта загадочная программа. Вот так и все правительства – не ведают, что творят.

Но для него задание оставалось в силе, и он понимал, что произошел отсев. Позже он стал докладывать по специальному телефону. В основном их интересовала преступность. Он никогда не знал, была ли какая-нибудь польза от его докладов, но пару раз прокуратуре удавалось прижать по его наводке людей, которые сами не подозревали, кто их заложил. Однажды предводитель банды мошенников, прославившийся тем, что безжалостно устранял свидетелей, был найден раздавленным, как виноградина, в своем номере, куда можно было проникнуть только из коридора двадцать первого этажа. Никто не мог понять, как удалось загнать туда аппарат, который причинил такие разрушения. Однако вслед за главарем исчезла и вся банда рэкетиров, паразитировавших на хлебных дельцах.

Когда появились компьютеры, ему дали специальный код, воспользоваться которым мог только он один. И он продолжал закачивать свою информацию. Во всей этой истории две вещи оставались для него загадкой. Во-первых, от него требовали информации обо всем странном и удивительном, независимо от того, имели ли эти необычные события отношение к сельскому хозяйству или нет. А во-вторых, он никогда не получал никакого ответа на свои сообщения – только подтверждение о приеме. Каждый месяц ему домой приходил чек из министерства, своего рода премия – так, ничего особенного, но он знал, что он единственный, кто ее получает.

Сейчас, выехав за город и проезжая мимо полей, на которых уже буйно расцветала весна, он задумался об этой своей работе. Интересно, думал он, может быть, и не стоит докладывать о том, что случилось на пруду? В этом происшествии не было ничего противозаконного, разве только нападение на телевизионщиков, но с этим легко может справиться местная полиция, если, конечно; она сумеет найти свидетеля.

То, что сделал этот человек, было, конечно, удивительно. Вот только заинтересует ли это его боссов? Так и не придя к какому-то заключению, он сел за компьютер. Сообщение должно быть кратким. Может, и вообще не следует об этом докладывать.

“Видел, как человек бежит по воде. Пятьдесят ярдов. Спас тонущего ребенка, потом попросил свидетелей сказать, что никто ничего не видел. Разбил телекамеру. Похоже, обладает невероятной физической силой. Мне показалось, это может представлять интерес. Если я ошибся, прошу извинить. На меня случившееся произвело большое впечатление”.

Он дал отбой.

И тогда, впервые за двадцать лет, на экране возник вопрос, а не просто подтверждение приема.

“Бежал по воде? Расстояние?”

Пальцы у инспектора Министерства сельского хозяйства вдруг перестали слушаться. Он стал нажимать клавиши, несколько раз ошибся и набрал текст заново.

“Пятьдесят ярдов”.

“Опишите его”.

“Худощав. Темноволос. Высокие скулы. Был одет в легкую куртку, на ногах – мокасины. Ему как будто было не холодно”.

“Запястья широкие?”

“Да”.

“Телеоператор его заснял?”

“Да”.

“Где пленка? У кого она? Передача запланирована на сегодня? Отвечайте, если знаете. Ничего не пытайтесь выяснить”.

“Пленка сгорела. Он напал на телебригаду”.

“Они мертвы? Есть свидетели?”

“Нет, все живы. Он взобрался на крышу фургона и попросил всех все отрицать. Люди охотно согласились, потому что он спас тонущую девочку. Кажется, никто не возражал против того, чтобы телевизионщиков слегка побили”.

“Побили? Поясните”.

“Оператор затеял драку”.

“Вы сказали, никто не пострадал?”

“Так точно”.

“А пленка уничтожена?”

“Так точно”.

На экране появилась надпись:

“Конец связи”, и инспектор отдела зерновых так и не узнал, с кем он разговаривал через компьютер. Он даже не знал, на каком континенте находился его собеседник.

А его собеседник, Харолд В.Смит, глянул в зеркальное окно санатория Фолкрофт на залив Лонг-Айленд и односложно выругался. Это слово имело отношение к биологическим остаткам работы человеческого организма и начиналось на букву “г”. Оно выражало досаду, вызванную выкрутасами Римо. Итак, Римо уже позирует перед телекамерами. Стоит ли его использовать и дальше? К сожалению, без этого, кажется, не обойтись.

* * *

Чиун, Мастер Синанджу, слава Синанджу, наставник молодого человека по имени Римо, который был родом не из Синанджу, готовился внести в летопись Синанджу голый факт, что Римо является белым, причем, по всей видимости, без малейшей примеси желтой крови. Он сидел в номере отеля, разложив перед собой свиток.

Комнату заливал нездоровый серый свет, он струился из окна, за которым был мичиганский город Диборн. Комната была заставлена громоздкой американской мебелью, массивные парчовые подушки покоились на нескладных деревянных чудищах, изображавших диваны и кресла. Чиун сидел на своей циновке – островке достоинства среди атрибутов новой цивилизации. Телевизор – единственный заслуживающий уважения предмет в этом отстойнике культуры – был выключен.

Его топазовое кимоно, в которое он всегда облачался для письма, оставалось неподвижно. Тонкая рука с изящными длинными ногтями аккуратно обмакнула перо в черную чернильницу. Он шел к этому моменту долгие годы, сначала – только намеком дав понять, что Римо, которому предстояло стать следующим Мастером Синанджу, был человеком извне деревни и даже не из Кореи, потом, сообщив, что Римо родился вообще не на Востоке. И вот теперь он должен написать все до конца; он, Чиун, вручил Синанджу, этот светозарный источник всех боевых искусств, в руки белому. Он ощущал на себе взоры своих предшественников, казалось, это взирает на него сама история. Великий Ванг, который так много сделал для возвышения Мастеров Синанджу, для того, чтобы поднять их из положения простых солдат китайского императорского двора до легендарных воинов. Мастер Токса, который обучал этому искусству самих фараонов. Ванг Младший. А был еще малыш Джи, который первым пришел к выводу, что главной предпосылкой к тому, чтобы высвободить в полной мере возможности человеческого тела, была принадлежность к самой совершенной расе. Малыш Джи никогда не был великим ассасином, но из всех Мастеров Синанджу он оказался самым хорошим историком. И сейчас Малыш Джи взирал на Чиуна самым суровым взглядом из всех. Ведь это ему принадлежала мысль, что для того, чтобы стать великим убийцей-ассасином, надо иметь желтый цвет кожи.

Именно Джи в свое время убедил Кублай-хана подняться выше монгольского варварства, остановить собственные неумелые убийства и предоставить профессионалам Синанджу служить ханскому двору.

Кублай-хан согласился с этим и попросил Малыша Джи научить его сына искусству владения телом. Джи хорошо знал нрав императоров и сразу понял, что отказываться бессмысленно. Но нельзя было и не оправдать высокого доверия. Однако мальчишка оказался неуклюжим, непонятливым и неспособным следовать указаниям, несмотря на покладистый нрав. Ума и природной ловкости у него было не больше чём в комке глины. Достижением можно было считать уже то, что он научился пересекать комнату, не падая посередине.

– Великий император, – сказал Джи его отцу, Кублай-хану, – твой наследник проявляет большие способности, он все время превосходит своего учителя, таким образом ему больше пристало командовать ассасинами, нежели самому выполнять черную работу, как простому воину.

Но отцом Кублая был Тамерлан – сын Чингис-хана. И все они были монголы, всадники-монголы, кочевники-монголы, кровожадные монголы, так гордящиеся своими лошадьми, и мечами, и кровавой резней. Они исповедовали единственный метод правления – голый террор, и величайшие города мира вроде Багдада они обратили в пепел. Они были приспособлены к государственному управлению не больше ребенка, который закатывает истерику из-за новой игрушки. И конечно, монголам эпохи Тамерлана не было никакой нужды в наемных убийцах. Им было не понять, что, имея в своем распоряжении ассасина, можно избежать массовых убийств, ограничившись лишь несколькими – самыми необходимыми, и что вместо того, чтобы грабить города, можно ими править.

Кублай уже это понимал, но все же тешил свою гордость сознанием того, что он монгол, воин в седле. И поэтому, когда Джи сказал, что сын хана заслуживает большего, чем быть простым воином, Кублай пришел в ярость. Он заявил, что его сын – монгол, как были монголами Чингис-хан и Тамерлан, как оставались монгольскими бескрайние степи, откуда они пришли. Все это происходило в столице китайской империи, в роскошном императорском дворце, посреди шелков и расшитых подушек, потоков благовоний, листов сусального золота величиной с лист большой кувшинки и женщин столь прекрасных, что даже каменные изваяния в благоговении отвели бы от них взор.

– Нет, великий император. Твое величие превосходит величие твоего отца, сын твой будет более велик, чем ты, а его сын – более велик, чем он, ибо вас одних избрало Небо править миром. Человек правит конем, сидя в седле, а народами – сидя на троне. Теперь скажи мне, в чем больше величия?

И Кублай-хан вынужден был согласиться, что править людьми более почетно, нежели лошадьми. И тогда Малыш Джи сказал, что в том, чтобы быть ассасином, нет того почета, как в том, чтобы управлять ассасинами.

И если хан откажется от затеи выучить сына премудростям Синанджу, то его сына ждет еще большее величие и слава, потому что он тогда будет править воинами Синанджу. Таким образом Малыш Джи не только избавил себя от нерадивого ученика – ибо монголам никогда не постичь движения так, как корейцам, – но заслужил от хана еще большую награду.

Позднее следующие поколения Синанджу, не найдя достойных кандидатов ни в селении, ни на всем полуострове, пытались обучить тайца, а однажды даже наглого японца, который затем из жалких обрывков искусства Синанджу создал школу ниндзя. Но на протяжении многих тысячелетий не было искусства, которое преуспело бы так, как Синанджу.

И вот теперь человек, который менее кого бы то ни было подходил на эту роль, белый американец, к тому же сомнительного происхождения, невзирая на упадочнические белые обычаи, и по поведению, и по строю мыслей стал настоящим Мастером Синанджу. И Чиуну надлежит объяснить в своей хронике, каким образом, и главное – почему он избрал себе столь неподходящего ученика.

Эту тему он уже исподволь затрагивал в своих предыдущих записях, настойчиво возвращаясь к той мысли, что Америка является всего лишь продолжением Корейского полуострова, и особо подчеркивая, что индейцы, приплывшие в Америку через Берингов пролив, были азиатского происхождения. Как бы то ни было, рассудил он, через несколько тысяч лет немного останется ученых, которые будут сильны в таких тонкостях. К тому же, может еще найтись добропорядочная кореянка, которая родит детей от семени Римо, так что через какие-то шестнадцать поколений кровь можно будет считать совершенно чистой.

И тогда никто уже не сможет подкопаться. Но Чиун сейчас подошел к тому месту в летописи, где ему надлежало вписать родителей Римо, а он не мог внести данные о его происхождении не только в графу “не из самого центра селения Синанджу”, но и в раздел “отдаленные окраины”. Америка есть Америка, а никакое не продолжение Корейского полуострова. Что-что, а уж карты у будущих Мастеров будут, и Чиуну не хотелось бы войти в историю в качестве лгуна. Он уже много лет работал с Римо, сначала побуждая его написать собственную хронику, – что так и не было сделано, – потом – добиваясь, чтобы он называл его “Великий Чиун”. На самом деле титул Великого Мастера могли дать только потомки.

Итак, Чиун сидел с полной чернильницей над свитком из кожи ягненка, и в голове у него вертелся древнекорейский иероглиф со значением “белый”. Он собирался начертать его на пергаменте.

И тут в номер вошел Римо. Чиун безошибочно узнал его по тому, как беззвучно и легко отворилась дверь, естественным образом повернувшись на петлях, вместо того чтобы издать обычный металлический скрежет. Кроме того, не было слышно тяжелых шагов, когда на пятки ложится весь вес тела, и до него не доносилось пропитанного запахом мяса дыхания человека, который дышит так, как привык от рождения.

Посетитель вошел легко как ветер, так умел войти только один человек – Римо.

Чиун обмакнул перо в тушь и спросил, не хочет ли Римо все же приступить к освоению навыков ведения летописи?

– Ты можешь записывать все, что хочешь сказать, – сказал Чиун, и его седые волосы заплясали от радости.

– Ты сегодня особенно рад меня видеть, папочка. С чего бы?

– Я всегда рад тебя видеть.

– Но не настолько. Что-нибудь случилось?

– Ничего не случилось.

– Это все тот же свиток, над которым ты работал утром? – спросил Римо и бросил взгляд на иероглифы, означающие “удостаивать” и “власть”.

С утра Чиун не только не продвинулся вперед – он просто застрял на тех же самых словах.

Римо включил телевизор и нашел “Дайнэмик-ньюс” четырнадцатого канала. Зазвучала энергичная, не терпящая возражений музыка, потом появилась заставка, и на ее фоне в кадре плавно возникли несколько беседующих между собой людей. Потом эти люди стали разговаривать с другими людьми, не работающими на четырнадцатом канале. Это были политические деятели. Потом на экране стал бушевать пожар, и репортеры четырнадцатого канала брали интервью у пожарных. И при каждой смене кадра звучала музыкальная отбивка. Под эту музыку могли бы маршировать войска. Под эту музыку четырнадцатый канал мог бы давать в эфир архивные кадры взятия Берлина.

Натали Уотсон на экране не было. Именно об этом повел разговор ведущий. Он говорил о том, как это ужасно, когда нападают на журналистов, которые хотят видеть Америку свободной страной. Он говорил о том, что слово журналиста является самым достоверным элементом любого материала.

“Мы, работники “Дайнэмик-Ньюс” Четырнадцатого канала, со всей решимостью и прямолинейностью заявляем, что не намерены далее комментировать инцидент, происшедший сегодня на озере. И мы хотим добавить, что четырнадцатый канал всегда боролся и будет бороться с распространением наркотиков. Что касается мисс Уотсон, то она вернется к работе, как только хирурги извлекут микрофон у нее из пищевода”.

Снова зазвучала воинственная музыка.

Слава богу, подумал Римо. С этим покончено. Ему стало хорошо. Он посмотрел на Чиуна. Тот улыбался. Он даже не сердился на Римо, что тот отвлекся на что-то постороннее, а не углубился целиком в свиток, который он ему показывал.

– Что такое? – спросил Римо.

– Ничего. Я просто подыскиваю название для летописи, которую в один прекрасный день ты начнешь писать. И я подумал, может, ты сам подберешь это слово.

– О каком слове ты говоришь?

– Может, ты напишешь о том, что сам не захотел поведать мне о своих родителях, а заодно и о том, что с тех пор, как с тобой провел курс обучения Великий Чиун, ты стал двигаться как настоящий Мастер Синанджу?

– Ты хочешь, чтобы я называл тебя Великим?

– А ты решил называть меня Великим? – спросил Чиун. – Что ж, это твое право. Когда меня не будет, и ты станешь Мастером Синанджу, я уверен, ты будешь вспоминать обо мне со всем почтением.

– Мне не совсем понятно, что значит “Великий”. Других ведь Мастеров я не знаю.

– Если ты прочтешь летописи, то поймешь, что значит “Великий”.

– Я читаю их. Они все искажают. Ивана Грозного они представляют как Ивана Благостного, потому что, видите ли, он вовремя платил. У вас весь мир вращается вокруг того, что является хорошим и плохим с точки зрения Синанджу. Все эти хроники по большей части чушь. Теперь я это понимаю. Я уже не стажер.

– Не кощунствуй.

Чиун поднял голову в праведном гневе.

– Это правда, – возразил Римо. – Все эти хроники – чистейшей воды сказка.

– Хроники Синанджу – это то, что делает нас с тобой теми, кто мы есть. В них наше прошлое – и наше будущее. В них наша сила.

– Если они такие правдивые, почему ты меня призываешь ко лжи?

– Тогда сформулируй, что ты называешь правдой. Римо посмотрел на свиток.

– Белый. Слово, которое тебе нужно – “белый”. Хочешь, чтобы я сам его написал? В каллиграфии я послабей тебя, но я все же напишу его. Ведь это я – “белый”.

– Как это грубо, – сказал Чиун. – Может, можно найти более изящные выражения? Ну, например, что посторонним людям ты можешь показаться белым, но благодаря тому, что тебя научили двигаться и ты обрел недюжинные достоинства, ты стал настоящим корейцем в душе.

– Я, – белый, – твердил Римо. – И иероглиф должен быть – “белый”. Знаешь, как он пишется? Белое озеро, огороженное палками. Хочешь, чтобы я его написал?

– Я хотел, чтобы ты мне помог, – вздохнул Чиун, – но я понял твою мысль. – Он промыл перо в чистом уксусе и воском запечатал чернильницу со специальной тушью, которая была составлена из таких компонентов, чтобы не поблекнуть в веках и донести историю Синанджу до Мастеров будущего. Он больше не будет писать, пока не избавится от горького чувства предательства. – Теперь я долгие годы не смогу писать.

– Ты не хотел называть меня “белым”?

– Твоя беда в том, что ты никогда не служил настоящему императору.

Зазвонил телефон, и с Римо заговорил компьютер. Римо знал, кто находится на том конце линии. Однако Смитти – руководитель организации Харолд В.Смит – уже много лет не связывался с ним напрямую – отчасти потому, что Римо тяжело давались компьютерные коды, но также и потому, что вся процедура была очень громоздкая. Первый код Римо набрал правильно. Ему надо было без конца нажимать кнопку с цифрой один, пока то, что поначалу было похоже на рекламные визги из громкоговорителя у входа в какой-нибудь универмаг, не обрело звучания человеческого голоса – однако пока это еще не был голос Смита. Этот голос велел ему убедиться, что за ним нет хвоста, и, добравшись до близлежащего городка Лансинг, пройти в телефонную будку. Там, в этой телефонной будке, он должен нажать и держать кнопку с цифрой два.

К центру Лансинга Римо подъехал в девять часов. Опустив в щель двадцатипятипенсовик и нажав цифру два, он наконец услышал голос Смита.

– В чем дело? Что случилось?

– Сегодня вас засняли на телекамеру, когда вы бежали по воде.

– Да, это так, – не стал спорить Римо.

– Следовательно, вы рисковали престижем всей организации.

– Я спасал маленькую девочку.

– А мы пытаемся спасти страну, Римо.

– В тот момент, – сказал Римо, – мне казалось более важным спасти эту девочку. И знаете, мне и сейчас так кажется.

– Вам больше не хочется спасать цивилизацию?

– Что вы хотите этим сказать?

– С обогатительных фабрик непрестанно похищают уран, и мы не можем этого остановить. Пропавшего на сегодняшний день урана хватило бы для изготовления четырнадцати атомных бомб. Мы не знаем пока, как они это делают. И все другие разведуправления на сегодняшний день бессильны. Вся надежда на вас, Римо.

– Вот уж никогда бы не подумал, Смитти.

– Вся надежда на вас, – повторил Смит. – Мы собираемся внедрить вас на одну из фабрик.

– Смитти...

– Да?

– Если бы мне пришлось начинать сначала, я все равно спас бы ту девочку.

– Не сомневаюсь.

– Вы меня знаете.

– Именно поэтому я и заговорил с вами на эту тему. Остерегайтесь.

– Остерегаться – чего? Со мной все в порядке.

В трубке стало слышно, как Харолд В.Смит прокашлялся. Римо не сказал, что ему было бы любопытно взглянуть на вытянувшееся лицо Смита, если бы кадры с его участием пошли в эфир. Вот это было бы действительно интересно. А сейчас ему стало как-то не по себе. Он чувствовал себя так, словно нарушил данное слово, не оправдал доверия – доверия этого человека и целого народа.

– Хорошо, я буду осторожней, – наконец выдохнул Римо.

Он с силой всадил трубку в гнездо и, проломив дверцу, вышел из будки, осыпаемый осколками армированного стекла.

Со стороны могло показаться, что человека выбросило из будки взрывом. Именно такое впечатление создалось у полицейского, который с подозрением посмотрел на странного незнакомца, столь необычным образом вышедшего из телефонной будки. Однако по мере того как он смотрел на этого человека, его подозрения рассеивались и рассеялись совсем, когда тот сорвал с петель дверцу чьего-то автомобиля и, подобно мальчишке, пинающему консервную банку, дал по ней так, что она со звоном полетела по улице. Тут полицейский вспомнил о нарушении правил парковки на противоположной полосе и заспешил туда выписывать штрафные квитанции.