Прочитайте онлайн Пожиратели облаков | Калифорния

Читать книгу Пожиратели облаков
6316+4052
  • Автор:
  • Перевёл: Александр С. Шабрин
  • Год: 2014
  • Ознакомительный фрагмент книги

Калифорния

– Так чего там с твоей задержкой на два дня? – спросил брат, подхватывая с сиденья ее сумку. Стояла полночь. Когда машина Лейлы подъехала, Дилан в ожидании курил возле гаража.

Не дожидаясь ответа, он обнял сестру. Сладковатая привонь табака шибала в нос, но Лейла так рада была встрече, что упивалась этим запахом.

– Чья это машина? – кивком указал брат на «Тойоту».

– Видимо, из проката.

«Ага, рассказывай», – красноречиво говорил взгляд Дилана.

– Какой такой прокат – «Планирование семьи», что ли?

Лейла поняла, о чем он: о выцветшем облупленном стикере на заднем бампере.

– Да я и сама не знаю, – уклонилась она от ответа. – У друзей взяла.

– Интересненько, – усмехнулся Дилан.

– Еще бы, братишка. Интрига. Хотя кому какое дело. Я и вдаваться в это сегодня не буду.

От нее не укрылось, что Дилан как будто слегка постарел; даже плечи вон заострились и смотрелись не такими прямыми, как год назад. Она впервые заметила, что у брата есть внешнее сходство с отцом.

– Папа наверху?

– Считай, что и да и нет. Ночами за ним удвоенный догляд. Не знаю, зачем уж так строго, но ты знаешь: Роксана если за что берется, то быть именно так, а не иначе.

– Вошла в роль доктора?

– Настоящим докторам за ней и не угнаться, – улыбнулся Дилан. – Вон как она тащит на себе всю медчасть.

– А ты, стало быть, юридическую?

– Типа того, – куце кивнул он.

– Ну а мне тогда чем заниматься?

– Тебе? Творить что-нибудь из твоей магии.

– Вот-вот. Разве что магии.

– Можешь, гм, помогать по юридической части. Или вообще взять ее на себя. На этом фронте у нас не особо. ФБР допрашивают всех, кто когда-то проходил через ту школу. Выискивают на отца любую грязь. Ты ведь знаешь, даже у папы есть недоброжелатели. Там что-то такое зреет, готовится. Вчера один из адвокатов сказал, что нам, возможно, имеет смысл взглянуть, какую нам предлагают сделку. Я об этом папе даже не сказал. Если это прилипнет к нему… – Дилан недоговорил. – Допустить этого мы не можем.

Скинув сумку у передней двери, он снова стиснул сестру в объятии, но уже таком, что выражает скорее попытку удержаться на обнимаемом для опоры, поскольку свои силы изменяют.

– Как там мама? – спросила Лейла отчасти для того, чтобы объятие наконец разжалось.

– Да все так же. Кстати, можешь заняться ею.

– Сильно чудит?

– Как сказать. Чудит, но все не в тему. На днях схлестнулась в супермаркете с кассиршей: то ли не так на нее посмотрели, то ли словом обидели. Но все равно в неадеквате. Когда я два дня назад вернулся из аэропорта без тебя, она даже внимания не обратила. То же самое, когда я ей сказал, что ты застряла в Лондоне, а Роксана – что тебе пришлось тормознуться в Нью-Йорке. Пропустила мимо ушей и то, и это.

«Вот черт».

– Она сейчас не спит?

– Да ее вообще нет дома. Где-то на выезде с Пегги.

– Пегги Буль-Буль? Эта старая бочка еще на плаву?

– Ты разве не помнишь, что пить она перестала десять лет назад?

– Ах да.

Пегги Пилкерсон входила в очень узкий круг не-иранцев, с которыми мать завела с переездом в Америку дружбу. Но Лейла забывала, что Пегги еще и мать Бобби Пилкерсона – лучшего друга Дилана, с которым они вместе росли и который затем в семнадцать лет умер якобы случайно от аутоэротической асфиксии – трагедия в несколько слоев боли, когда полгода местных пересудов довели Пегги до развода, а затем до живописного падения.

– Может, с учетом обстоятельств, Пегги для мамы и есть лучший фактор сдерживания? – предположила Лейла.

– Может, – пожал Дилан плечами с видом, подразумевающим скорее обратное. – Только сейчас они, кажется, дуются в «очко».

– Это как понимать? – насторожилась Лейла. – Что за «очко»?

– Двадцать одно, – пояснил Дилан. – Игра, карточная. И сейчас они вроде как в казино. Всякий раз оказываются там, когда вылезают на прогулку. На прошлой неделе укатили в Лас-Вегас.

– Но мама не играет в карты, – удивилась Лейла.

Это был общеизвестный факт. Валетов мать всегда называла джокерами, а партии сливала даже с убойными картами на руках (обиднее всего, что это открывалось уже после игры).

– Тогда предположим, что она там безбожно продувает, – рассудил Дилан.

– Или что она все годы водила нас за нос.

– Очень уж афера длительная, сестренка. Вскрылось бы.

Спала Лейла в комнатке возле кухни, под лестницей. Когда-то здесь была комната Дилана. А теперь мама использовала ее для складирования ящиков диет-колы и для скарба, который у домохозяек принято прятать, чтобы дом выглядел прибранным. Но здесь по-прежнему стояла узкая кровать. Одеваясь на этом крохотном пятачке пространства, Лейла невольно вспоминала Золушку и Анну Франк. Хотя одна из них была сказочным персонажем, а вторую замучили нацисты.

Сидя утром на унитазе, Лейла поглядела себе между колен и испытала отрадное чувство, когда глаза ухватили на шестиугольной плитке пола трещину, напоминающую силуэт старухи, занятой разговором с бабочкой. Дилан на это однажды возразил: «Никакая там не старуха, и не с бабочкой. А рыба, разинувшая рот на кусок корма».

Однако отведя взгляд от треснутой плитки, Лейла обнаружила, что ванная чиста не настолько, как ей надлежит. Что странно. Всякую грязь, пыль, слизь, сор, сажу и пятна, посягнувшие на ее стены, Мариам Меджнун считала своими личными врагами. После продолжительного душа Лейла, одевшись, тихо постучала в дверь кабинета. Не дождавшись ответа, постучала настойчивей.

– Войдите, – послышался из-за двери голос отца.

Лейла считала, что приготовилась увидеть отца в качестве кардиологического больного. А оказалось, что нет. Когда она гостила дома год назад, он смотрелся просто мужчиной предпенсионного возраста – слегка ссутуленным, близоруко щурящимся на мелкий шрифт – но в такой поре можно пребывать еще лет двадцать.

А вот Сайрус Меджнун на больничной койке выглядел как у края обрыва. Эта сморщенная кожа, тени вокруг глаз. Потрясенность, видимо, отразилась на лице Лейлы: папа вначале страдальчески поморщился и лишь затем улыбнулся. Тем не менее улыбка была искренняя, а имя дочери он произнес голосом вполне крепким; пока она подбегала, отец быстрым движением поднял спинку кровати. Она обняла его так, как только можно обнять человека в полулежачем положении.

– Так ты застряла в Лондоне или Нью-Йорке? – поинтересовался он.

– В Нью-Йорке, – определилась с ответом Лейла. – Надо было еще отчитаться перед «Рукой помощи».

– Ах да, твой работодатель с нелепым названием. Ну что, они намерены решить те твои проблемы с твердолобыми бирманцами?

– Пока неясно.

– Ну и ладно. Зато я могу видеть тебя, а это уже доставляет мне радость.

Десять долгих секунд они молчали, пока Лейла из страха, что расплачется, первой не произнесла:

– А эта койка встроена сюда почти идеально.

– Да, действительно, – сказал отец, с кивком оглядывая тесноватое помещение, как будто б Лейла прилетела из Бирмы для того лишь, чтобы оценить, как размещена в кабинете больничная кровать. Протикало еще десять минут – или две недели, – пока отец наконец не произнес:

– Лейла. Я еще не сказал тебе: все, что я, по их словам, совершил… все эти обвинения… Я хочу, чтобы ты знала…

– Папа, я знаю, – перебила Лейла. – Знаю все, что произошло. И не только из-за того, что ты оказался в эпицентре, но и…

Она смолкла. Что «но»? Чего можно добиться рассказом отцу о «Дорогом дневнике»? Какая помощь в том, что ей известно, что все это подстава? И не со стороны математички, уволенной отцом два года назад за профнепригодность (подозрение, официально изложенное Диланом), а из-за кулис, откуда протянуты щупальца супермафии? И что все это происходит с ним из-за ее длинного носа и привычки выводить всех и вся на чистую воду? А известно ей это потому, что какая-то подпольная сеть антагонистов той мафии считай что похитила и перековала ее под себя?

– Пап, я это просто знаю. Так что не держи насчет этого ни капли сомнения.

– Ни капли, – шепотом повторил отец, и теперь уже он был близок к слезам, но в эту минуту в большое окно кабинета увидел, что домой прибыла его жена.

Мариам Меджнун вылезала сейчас из коричневого с искрой авто Пегги Пилкерсон (точнее, ее бывшего мужа Пита) – «Корвета» той еще поры, когда капоты у них отличались несуразной длиной и мощью. В окно через полоску сада донесся озорной смех матери, которому из фаллоидной машины приглушенно вторил гогот Пегги. Мариам захлопнула массивную дверцу, чуть не потеряв при этом равновесия, и по газону к дому двинулась нарочито твердой походкой, выдающей не вполне трезвое состояние.

Лишь когда мать из прихожей зацокала каблучками наверх, а «Корвет» Пегги зафырчал прочь, Лейла заметила, что ее взятая у «Дневника» двухдверка исчезла.

– Значит, ты уехала с впечатлением, что те люди из «Дневника» могут папу как бы вызволить? – допытывался Дилан.

Она бежала трусцой, а он рядом ехал на скейтборде. Это было ее второе утро после возвращения. Она планировала покрыть хотя бы восемь километров, но уже на четвертом в боках стало покалывать. Пришлось думать о сокращении маршрута: срезать, скажем, за бывшим фастфудом (там теперь располагался салон мобильников), а дальше вверх по Вэлли-драйв и оттуда назад к дому. К тому же так можно будет оторваться от Дилана, чьи точечные вопросы давали понять, что о целях и методах «Дневника» ей известно не так-то много.

– Да. Я поняла это так.

Разговаривать на бегу Лейла не привыкла, так что тему развивать не стала.

– Но с того парня из дурки ты не заполучила того, чего они от тебя хотели, так?

– Да. В смысле нет.

Дорога здесь шла слегка под уклон, и Дилан подтормаживал движениями опытного скейтбордиста, с изящной ленцой. Эти движения в скейтборде Лейле нравились, только скрежет колес был не вполне приятный.

– Я что хочу сказать, – говорил Дилан поверх шума, – поют и пляшут эти ребята вокруг тебя нехило. И границы-то для них нипочем, и влезть в программы им ничего не стоит, и отца спасти по силам. – Он заложил скейтбордом ленивый вираж. – Но они же, получается, и хакеры, и контрабандисты, и похитители людей. Да и давление на папу что-то не ослабевает. Ты говоришь, они тебя раскатывали по Дублину, вытворяли всякие там шпионские страсти, – еще один вираж, – но это же может быть просто игра напоказ. Ну балуются ребятки, играют в уличный протест. А тебе что с того, кроме этой вот никчемной «Нокии»?

Очередной свой вираж он закончил перед сестрой, которая сейчас, перешнуровывая кроссовки, передвинула на потном поясе трубку «Дневника», выпирающую идиотским выступом.

Последний раз «Нокия» у нее оживала разве что в Портленде – эсэмэской с указанием оставить Лео. После этого Лейла пробовала слать запросы Саре насчет апдэйтов, инструкций – голяк. На мелком дисплее одна и та же надпись: «Безопасный канал недоступен».

– Хотя такая классная подделка документов ставит их выше простых выпендрежников, – признал Дилан и сноровистым толчком двинул свой скрежетнувший скейтборд в пируэт с замедлением (вышло гладко, с небрежной ленцой, свойственной заправским скейтбордистам).

«А еще проверка зрения», – подумала Лейла, но вслух этого брату не сказала.

– Ты вон лучше под ноги смотри: слетишь еще, – указала она.

– Ерунда. Скейтборд – штука надежная. Вы в ваших общественных организациях все какие-то с прибабахом.

Пожалуй, настало время задать ему ключевой вопрос. А над ответом можно поразмыслить остаток пробежки.

– Слушай, Ди: ты ходил с Крамером и его криминалистом на экзаменовку папиного компьютера?

Крамер был одним из адвокатов отца – по словам Дилана, вовлеченным в дело наиболее плотно.

– А как же. Ездили на Лонг-Бич, в зашифрованную подземную контору типа бункера. Одно название чего стоит: «Региональное межведомственное управление технических служб». Ребята там, блин, от себя так тащатся – все через губу, со всевластным видом. Мы, мол, РМУТээС, зовите нас именно так. Я думал, наш эксперт сейчас компьютер развинтит и все изучит – хрен-то. Его к нему даже не подпустили: ни к самому компу, ни к жесткому диску. Доступ ему дали, по их словам, к зеркальному образу жесткого диска. Не, ты прикидываешь? Это у нас-то, с хваленой американской демократией. Государство все равно что заявляет обвиняемому: «Нет, наши конкретные против тебя улики тебе видеть нельзя; давай-ка мы лучше нарисуем тебе их картинку».

– Фигня какая-то.

– Да, так вот все нынче обстоит. И вот мы там сидели, как дебилы, и глядели на всю ту поганую порнуху, которая якобы «зеркальным образом» была срисована с папиного жесткого диска.

– Прямо-таки поганую?

– А тебе прямо-таки хочется знать до тонкостей?

Лейла кивнула.

Дилан пожал плечами:

– Я видал и похуже. В основном картинки, статические. Ничего такого, связанного с насилием. Но девчонки были конкретные девчонки. В смысле, совсем уж молодые. – Дилан потупил взгляд. – А потом пошли все те презентации в «Пауэр-пойнте». Гнусное такое порно – без тех, кстати, несовершеннолетних, о которых весь сыр-бор, но головы к ним были прилеплены как раз тех школьных учениц. Вообще гнусь полная, особенно потому, что головы те размером не совпадали.

– То есть учениц из той школы? – на выдохе спросила Лейла.

– Да. В том-то вся и хрень, Лейла. И если у них получится показать это присяжным… А ведь им ничего не стоит насобирать таких, которые одним лишь глазом глянут на отца и признают в нем директора, который вырезал и вклеивал лица их дочек в порно-коллажи.

Блин. И крыть-то нечем.

– Я вас умоляю: да ведь они под видом того «зеркального образа» могли что угодно подсунуть. Разве нет?

– Согласен с тобой. Но прочти наш любимый Закон о патриотизме.

Говорил я тебе: надо было за Нейдера голосовать.

– Все равно бы не прошел. Только б голоса отнял.

– Да бог с ним. Короче, всю эту хрень с зеркальным образом мы должны принимать как данность, поскольку все метаданные по «веселым картинкам» согласуются с тем, что было скачано на тот компьютер, а также с интернет-провайдером и с датами от полутора лет до месяца назад. Ты знаешь, что такое метаданные?

– Ну да. Временные метки и прочее.

– Правильно. А потом есть еще официально заверенный протокол системы обеспечения сохранности – папка бумаг с документами и отпечатками пальцев, где говорится, что, мол, «мы, технические работники, осуществляем ответственное хранение таких-то и таких-то данных, перенесенных из средней школы номер такой-то к нам в РМУТС. Дата, подпись». Там даже видно картинку того самого компа на полке в одном из помещений той самой конторы, только попасть туда нельзя.

– Вот суки, – ругнулась Лейла.

– И не говори.

– Понятно. Я сейчас вон туда, дистанцию срежу. – Лейла указала на длинный пролет растрескавшихся ступеней.

Братец туда за ней отправиться вряд ли пожелает: это означает продираться через полосу кустарника, где можно оцарапать не только скейтборд, но и драгоценные для Дилана кроссовки (его щепетильность ухода за обувью славилась на всю семью). Лейла начала на скорости взбираться вверх, расставив согнутые в локтях руки со сжатыми кулаками – вылитый Роки.

– Надеюсь, ты там не выдала людям из «Дневника» чего лишнего? – выразил ей вслед свое беспокойство Дилан. – А то вдруг окажется, что это какая-нибудь секта? Или, чего доброго, этническая ПГ?

Молчал бы уж: давно ли сам выдавал себя за аборигена с диджериду?

И все-таки: почему вдруг трубка закоматозила? И «Тойота» исчезла как языком слизнули. Напоминает исчезновение улик. Кстати, бумаги на имя Лолы Монтес все еще при ней. Что с ними делать – уничтожить? А может, они самоликвидируются? Лейла на всякий случай, чтобы невзначай не вспыхнуть у себя в кровати, переложила их в магазинный пакет, а пакет сунула под горшок с борющимся за жизнь на крохотном участке лимонным деревом.

В тот же день в магазине «Костко» у Лейлы вышла бурная ссора с матерью насчет того, какого типа майку купить отцу. Мариам выбрала мужу очередную пачку белых с треугольным вырезом – фасон, которым она неизменно снабжала его последние тридцать лет.

– Как насчет этих, мам? – спросила Лейла, приподнимая над тележкой размером со шлюпку две других – коричневую и голубоватую, с вырезом лодочкой.

Мать, не в силах скрыть неприязнь на такое предложение дочери, раздраженно отмахнулась. Где-то в глубине горла Лейла ощутила назревающий конфликт.

– Мама. Ты думаешь, если придешь домой с чем-то иным, кроме этих распашонок для убогого, он почувствует себя обделенным? – спросила она, быть может, излишне резко. – Ты хочешь показать, что это у него не хватает духа меняться. А между тем дело в тебе, мама. Дай ты отцу примерить синюю!

Лейле показалось, что на лице матери мелькнуло растерянное удивление; что этот вариант ее, можно сказать, пронял. Те три дня после возвращения Лейлы в дом между ними все складывалось не сказать чтобы гладко. Диспозиция как в какой-нибудь семейной кинодраме о Среднем Западе – гроза копится, вызревает на протяжении дней и наконец разражается громами и молниями. Но здесь, между стеллажами супермаркета, ей, в представлении Мариам, было не место.

– Лейла, прояви чуткость. – Мать картинно опустила глаза долу, словно поучая дочь, как именно должна выражаться эта самая чуткость, замешенная на кротком смирении. Ох уж нам эти персидские мотивы.

– Мама, – сделав глубокий вдох, сказала Лейла, – почтительность к тебе я и так проявляю. Но я взрослая, мама. Я выросла. Давай ее проявлять как-нибудь взаимно, а?

Мариам с легкой томностью закатила глаза.

– Лейла, – сказала она, – я просто не знаю, чего ты от меня хочешь. Твой отец любит эти рубашки. Как могу я игнорировать то, что, я знаю, является правдой? Вот ты говоришь, я превращаю его и в убогого, и в увечного. Да как ты, родная дочь, смеешь произносить такие слова? Это же просто непочтительно! Твоему отцу сейчас нужно все по заведенному распорядку. А те рубашки, что ты ему хочешь преподнести… – Дрогнув голосом, она замерла, видимо, представляя тот колоссальный риск для папиного здоровья, который они влекут.

– …вызовут у него приступ и смерть, не иначе, – отрывисто, уже кипятясь, сказала Лейла. – Я знаю, мама. И конечно же, именно поэтому хочу их для него взять.

Мариам, чтобы не расплакаться, приподняла подбородок, но все-таки расплакалась и тележку демонстративно покатила прочь от негодницы-дочери. Все произошло как-то быстро, неестественно и довольно показушно. Лейла ощущала себя мегерой, доведшей мать до слез. Та шуточка насчет смерти тоже вырвалась невзначай, а ведь у людей чувство юмора не резиновое. «Что такое происходит под жестким светом этих складских ангаров? Все равно что жизнь под иным солнцем».

Какой-то толстяк в футболке и кепочке «Лэйкерс», уминая буррито, что на пробу дается в проходах, растерянно притормозил неподалеку.

– Что ты вылупился, клоун? – фыркнула ему Лейла. – Брысь!

Те две майки Лейла оплатила, а с матерью встретилась у машины. Вдвоем они молча перегрузили покупки в свою «Камри». Лишь когда сели в кабину, Лейла, не трогая машину с места, сказала:

– Мама, прости меня. Я не хотела тебя обидеть, тем более там.

Мариам с разводами потекшей косметики сидела на пассажирском сиденье. Когда она заговорила, голос ее был тих:

– Да, Лейла, ты меня обидела. Это у тебя, бесспорно, получается. Но тебе от этого следует воздерживаться по крайней мере на публике. Там ведь были люди, которые на нас вовсю смотрели.

– В каком смысле? – вскинулась Лейла.

– В прямом. Люди, которые знают в том числе и твоего отца, а на нас смотрят, возможно, затем, чтобы высмотреть какой-то изъян, знак. А ты думала, о каких я людях?

Вопрос Лейла проигнорировала.

– С самого моего возвращения, мама, ты как будто настроена на полное мне противостояние. И выискиваешь во мне любую оплошность.

Мариам с ответом не задержалась:

– А ты вечно надо мной надсмехаешься. Другие вон не смеются ни надо мной, ни над тем, как я прожила свою жизнь. И тут приезжаешь ты, и начинается… Как будто бы я – одна сплошная шутка.

Доля правды в этом была: Лейла всегда слыла в семье главным «обличителем».

– Может быть, немножко. Извини меня за это. Но знаешь, что? Ты не можешь справедливо упрекать меня в том, что я, дескать, устроила тебе сцену в «Костко», а сама при этом, считай что, каждый вечер шляешься с этой твоей Пилкерсонихой. – Мариам сделала вид, что уязвлена. – Знаешь, мама, не надо. Скажешь, я не права? Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Кокетство, вот как это называется.

– Нет, ну надо же. Годы – го-ды – я от нее слышу, что должна раскрепоститься и зажить своей жизнью. И вот теперь, посреди самой темной ее полосы, я должна отказать себе в самых скромных удовольствиях. А это как, по-твоему, называется?

– Может, свои походы по казино и барам ты возобновишь хотя бы после того, как папа выберется из этих тенет?

– Так мы что, ведем переговоры? Сделку обсуждаем? Кстати, надолго ты к нам на этот раз?

– Я думала, мы здесь обсуждаем не это.

– Конечно, нет. Говорить нам об этом непозволительно. Немыслимо, чтобы об этом вообще когда-либо речь заходила.

Лейла трудно вздохнула.

– Да почему, мама. Дело не в том, заходила или не заходила. Просто сейчас это у нас не предмет разговора.

– Тогда что у нас сейчас за предмет?

Это могло быть простой уловкой – ведение разговора переложить на собеседника, – а могло быть и искренним предложением перемирия, когда ты наконец признаешь, что в море своей аргументации сбился с курса. Лейле хотелось увидеть свою маму в полную величину. Не просто как мать, но как человека во всей его совокупности: женщину, ради семьи пожертвовавшую своей карьерой; изгнанницу, так и не переставшую скучать по дому.

– Говорим мы, пожалуй, о том, почему мы после моего возвращения так обозлены друг на друга. И мне кажется, эти наши перепалки осложняют жизнь и нам, и всем остальным, – заключила Лейла, трогая наконец машину с места.

– Ладно, – согласилась Мариам. – Я скажу, почему я зла. Ты всегда держалась с отцом добрее, чем со мной.

Сказала ровно и просто, без всякой озлобленности. А Лейлу буквально пронзило раскаяние. Конечно же, сейчас, прикованный к постели, изнывающий от долгих часов одиночества, отец получал от нее дополнительные тепло и доброту.

Хотя мама права была и в целом: Лейла всегда относилась к отцу чуточку теплее. Как-то так у них выходило – больше дистанции, но больше и доброты.

– Прости меня, – произнесла она, пока они ждали поворота направо.

– А теперь ты, – сказала мама.

– Что «я»?

– Скажи, почему злишься.

Пожалуйста.

– Потому что я делаю то, что мне велела делать ты, – сказала Лейла. – Ты говорила, что нужно быть самостоятельной. Ты давала мне все те раскраски на тему «тети-доктора» и внушала: учись, учись, учись. И вот теперь я на своем поприще в самом деле преуспела.

Она не пожелала углубляться в ситуацию с «Рукой помощи»; о том, что она, возможно, справилась с ней не лучшим образом. Но общий смысл был все-таки в том, что она состоялась и снискала хорошую репутацию в своей области.

– Об этом ты почему-то никогда не говоришь, – кольнула она мать. – А все напираешь на то, чтобы я заводила детей, особенно последнее время.

«Камри» влилась в медленную стремнину транспорта с расчетом в пределах полутора кварталов перестроиться тремя полосами левее.

– Лейла, детей ты обязательно захочешь, – сказала мама. – Прошу тебя, не затягивай с этим чересчур долго. «Учись, учись, учись» – это все к тому, чтобы у тебя в жизни был выбор мужчин. Лично я хотела одного: чтобы тебе из них достался самый умный, добрый и симпатичный.

Разумеется. Мариам была вне себя от того, что все эти неправительственные организации превращают ее умную, как никто другой достойную успешного замужества красавицу-дочь в скиталицу планетарного масштаба – нынче здесь, завтра там, – обреченную восемь месяцев торчать в третьеразрядном мегаполисе, занимаясь там какой-то ерундой вроде обустройства туалетов, и при этом без всяких видов на семейную жизнь. И вот уже Лейла прождала слишком долго, отклонив по пути многих достойных претендентов, и что? Теперь ей светит унылая перспектива стать невостребованным сокровищем, печальницей в одеянии вечной невесты, засохшей ветвью на фамильном древе Меджнунов. Но суть материнских чаяний о замужестве и детях дошла до дочери, как видно, слишком поздно, да и истолкована была не так.

Сама Мариам с взращиванием своих детей справлялась самоотверженно, но в этом многотрудном процессе смотрелась несколько удрученной. Однажды Дилан, тогда еще маленький, спросил ее: «Мамочка, тебе, наверно, туфельки жмут?» Семейным анекдотом эта фраза не стала.

– Ну и конечно, чтобы ты была умна, – поспешила добавить Мариам. – Чтобы никто не мог обвести тебя вокруг пальца. Но не для того, чтобы ты в итоге осталась одна, растратив всю свою молодость на этих твоих… бюрократов.

Видит бог, Лейле хотелось опровергнуть эти материнские укоры. Но последнее время ощущение действительно складывалось такое, будто карьерная лестница за плечами никуда не вела. Алия, ее лучшая школьная подруга, была уже при двух детишках и успешном пекарном бизнесе с раскаленной печью и парком развозных фургонов. У Лейлы, в свою очередь, была уйма интересных историй, которыми она блистала на званых обедах и ужинах. Но истории, которые людям хотелось слышать, были в основном не из тех, которые ей хотелось рассказывать. А часть ее имущества до сих пор так и стояла, упакованная в коробки, на тесном чердаке у родителей.

Остаток пути до дома прошел в молчании, но уже не ледяном, как за завтраком, и не натянутом, как в «Костко», перед тем как грянул гром. Оно было добрее, что-то вроде разрядки. На приближении к дому миновали хоромы Пегги Пилкерсон со взметнувшимися гипсовыми львами у подъездной дорожки. Лейла попробовала еще на раз поднять тему маминых гуляний с Пегги. Как-то до нее достучаться.

– Почему именно сейчас ты решаешь расстаться с образом Хорошей Жены? Ты ведь знаешь, что он невиновен?

– А у меня такой же вопрос к тебе, Лейла: ты-то почему торчишь дома? – парировала мать. – Тем, что ты сидишь в своем чуланчике, уставясь в экран, ты не приносишь пользы ни отцу, ни себе самой.

Несправедливо. Лейла вычитывала насчет отца прессу, пыталась помогать по дому там и где не успела доглядеть мать. В Сети она проводила не больше нескольких часов в сутки, и то ни в коем случае не на фейсбуке. В каморке под лестницей сидела потому, что находилась в режиме поиска – ей необходимо было сконцентрироваться. А кроме этого, не хотелось объяснять, зачем она заходит на ту или иную страницу и уж тем более почему глазок камеры на ноутбуке заклеен черной изолентой.

В Интернете никакой информации насчет «Дорогого дневника» не значилось. А когда ничего нет в Интернете – это, согласитесь, подозрительно. Типа «о-о, что-то слишком уж тихо». Был единственно одноименный сайт самиздата, да еще какой-то блог «Дорогой грибник». А вот насчет «Дневника» как тайной сети сопротивления и похищения людей, цель которой – мир без границ и деление людей на основе нейротрансформативной проверки зрения и которая ведет борьбу не на жизнь, а на смерть с фашиствующим консорциумом инфокопателей – об этом ни звука ни намека. Может, есть еще какой-то Интернет, о котором она, Лейла, не знает? Какие-нибудь засекреченные домены? Шерстила Лейла и свой ноутбук в поисках иконки с совой, которая, собственно, и вывела ее на «Дневник», но та куда-то бесследно канула. Мысленно Лейла то и дело прокручивала ту свою встречу в Хитроу и день в Дублине, но вернуться туда совершенно не представлялось возможным. Просто немыслимо, словно все это было во сне.

– Я, мам, помогаю Дилану по юридической части.

– Позволь тебя спросить как? На все встречи он ездит исключительно сам. И это он держит тебя в курсе, а не ты его. И кстати, что это там за вторая трубочка, на которую ты поглядываешь, но никак не пользуешься?

Во. Стопроцентно мама: ничего как бы не замечает, не видит, не слышит, и вдруг бац – оказывается, она прекрасно все держит в поле зрения.

У Мариам зазвонил сотовый. Она неловко выудила его из кошелька.

– Дилан? Здравствуй, – сказала она.

С сыном голос у нее неизменно становился ярче и приветливей. Если уж рассуждать, кто к кому теплее относится, то неплохо бы маме с ее агитацией насчет внуков перекинуться лучше на Дилана.

Внезапно Мариам выпрямилась на сиденье, как натянутая струна.

– Что?

От напряженного изумления голос ее сделался сухим и жестким.

Лейла чуть лишку надавила на газ.

– Да чтоб тебя! – вырвалось у нее (ой как некстати: вдруг там что-то нехорошее о папином здоровье).

– Что там? – вполголоса спросила она маму. – Нажми громкую связь.

Мариам лишь раздраженно отмахнулась.

– Неужели? – кивая в такт клекоту голоса, спросила она. – Откуда у тебя такая уверенность? Хм.

Снова кивок, на этот раз с прищуром, и Мариам отключила сотовый. Но так и осталась сидеть замерев. Мысленно она усваивала что-то такое, о чем Лейле было невдомек. А когда заговорила, голос ее звучал не радостно и не тревожно, а почему-то озадаченно.

– Звонил Дилан, – произнесла она, как будто и так не было ясно. – Обвинения против отца собираются снять.

– Он сказал, как его зовут? Какое-нибудь затейливое имя? Может, упоминал меня или «Дневник»? – пытала Дилана вопросами запыхавшаяся Лейла.

Они стояли снаружи рядом с домом, и Лейла, последний километр покрыв на скорости, близкой к спринту, еще не успела отдышаться. Перед уходом на пробежку возле спящего на диване брата она оставила записку: «Возле дома в 8.30 – годится?» В 8.35 (уложиться ровно не получилось) Дилан стоял снаружи и курил, шумно хлебая кофе из кружки с логотипом. Эти дни он выглядел как-то мужиковато – видимо, из-за того, что ему приходилось напускать на себя солидный вид. День он работал в «Хол Фудс», а вечерами ходил в юридическую школу – гораздо скромнее той, из которой вылетел.

– Да нет, – терпеливо сказал он. – Я ж говорил: сижу себе, жру хотдог на скамейке, как идиот.

– Это было вчера? – перебила Лейла.

– Да. – В наказание за нетерпеливость брат сделал особо длинную затяжку. Отказаться от курева Дилану, по всей видимости, будет непросто: вон как мастерски дымит, поблескивая глазами из-за синеватой завесы. – Гляжу, идет ко мне один, да быстро так. Подходит чуть не вплотную; я даже малость напрягся: вдруг нож вынет? А он просто берет и сует мне сложенный конверт с таким видом, будто я уже знаю, что в нем. Я говорю: пардон, но что за хрень?

– Прямо так и сказал?

– Вообще-то да, – чуть помедлив, ответил Дилан.

– А он тебе?

– Сестёра, а давай ты вместо меня рассказывать будешь?

– Ну извини.

– Короче, говорит: «Покажешь это своему юристу». И всё, ушел.

Лейла расширила глаза, как бы спрашивая: «Прямо-таки всё?»

Дилан тоже ответил мимикой – мол, «прямо-таки да».

– И что было в конверте? Да не молчи: ты меня изводишь.

– Флешка. Я ее прямо там, на скамейке, думал сунуть в свой планшет, а затем чего-то заменжевался и решил пойти сразу к Крамеру. И хорошо, что решил: оказалось, та штука на флешке копируется только раз и сразу исчезает. У Крамера в офисе ее сразу потащили к их спецу по электронике – непростой, кстати, за работу берет почти полтыщи в час, а сидит в СИБе: сензитивном информационном боксе. Он взял тот единственный файл, что на флешке, и махом его скопировал на сотню специальных автономных серверов, которые у них в офисе. Я когда посмотрел, что это за файл – типа в том виде, который на экране, – то ничего толком не понял. Ну код себе и код. Мало ли как он выглядит.

– А тот компьютерщик понял, что это?

– Поначалу сказал: «Ахинея какая-то. Куча испорченных обрывков». Как будто б кто-то на «Ай-Би-Эм» опорожнил корзины и из их содержимого слепил подобие документа. Но уже через двадцать минут он вдруг как давай скакать. Я впервые видел, чтобы технарь так волновался. Всех за рукава теребит: «Нет, вы гляньте! Он же прописан изнанкой!» – Дилан, щурясь сквозь дым, сделал затяжку. – Оказывается, если повернуть тот код как бы обратной стороной, то на другой его стороне появляются распознаваемые файлы. Так что тот загадочный крендель дал нам сразу и закодированный и раскодированный файл. Технарь сказал, что код, который он счел за мусор, – это фактически первый живой – теория не в счет – случай квантовой шифровки, который он видит. Как если бы кто-нибудь прислал вам «Федексом» Розеттский камень.

Лейла прижалась икрами к невысокой бетонной стенке, окружающей их маленький сад. У папы в терракотовом горшке росло, да все никак не могло разрастись оливковое дерево. Спина ощущала тугую вервь ствола.

– Это акт выполненных работ, Лейла. Или счет. Короче, документ внутреннего пользования. От «Ти-Эм-Ай Дэта Солюшнз» из Роанока, Вирджиния. Здесь подробно излагается работа, которую эта контора проделала с папиным жестким диском. Файл называется «С. Меджнун/Подростковое порно». Объем работ разбит на кусочки, каталогизирован: «Вывод материала», «Монтировка цепи компромат-улик» – всего двенадцать таких единиц; затем еще один элемент строки – «Фабрикация коллажа». Лаконично, но емко, правда? Есть еще штучки, похожие на окна чатов внутри структуры документа. То есть люди как бы делают пометки среди процесса, пока документ проходит через контору. А рядом с фабрикацией коллажа какой-то злоумышленник написал еще одному – такому же, видно, профи – как бы по окончании смены: «Стяни образы блондиночки (трахалки в папке «JV Volleyball ’06»). Вот такую я б на месте того перца отпежил во все дыры».

Пробежка, как видно, пошла уму на пользу. Новости успешно усваивались одна за одной. Значит, насчет всепроникающей способности Комитета «Дневник» говорил правильно.

– Этого хватит? – спросила Лейла напрямик. – Хватит для того, чтобы обвинение пошло на попятный?

– Вчера где-то под вечер наш криминалист пообщался с их криминалистом. И когда мы все это дело предъявили в РМУТСе, обвинитель, можно сказать, просел. Крамер считает, он обо всем этом понятия не имел. Учреждение построили год назад, влупили в оснащение миллиард баксов и считали, что это самое надежное хранилище данных на всем белом свете. А мы им взяли и шлепнули на стол доказательство, что улика-то для громкого дела, оказывается, пишется в два счета какой-то конторкой в Вирджинии, которая свободно, без паспорта залезает к ним в окно и шаманит все, что душе угодно. Мужику аж плохо стало. Лицом посерел.

– И он сказал, что снимет обвинения?

Дилан поморщился.

– Все, кроме одного. Он предлагает, чтобы мы ходатайствовали о смягчении статьи и признали факт владения запрещенным материалом. На «тяжкое» это уже не тянет. В качестве приговора папе придется подписать обязательство о неразглашении, письменном или устном, материалов дела.

– Он на это не пойдет, – бросила Лейла. – А если обвинение признает, что свидетельство сфабриковано, о каком вообще «запрещенном материале» может идти речь?

– На допросе ФБР папа признал, что установил себе на лэптоп копию, кажется, «Адоуби криэйтив сьют». А это софт, лицензированный для использования только школой.

– Ты, блин, что, издеваешься? Они настолько обнаглели? Вначале насадить человека на кол так, как они сделали с отцом, а затем с честным лицом принуждать его к молчанию?

Дилан, со всей осмотрительностью изложивший ход событий и не видящий смысла усугублять те беды, что стояли на пути, сказал:

– Насчет «них», Лейла, давай переживать не будем. Во всяком случае, пока. А побеспокоимся лучше об отце и о том, что происходит непосредственно сейчас. Может, все-таки пойти на это предложение? Подать в этот гребаный суд петицию, и от папы наконец отвяжутся?

Мимо проехала машина – Джим Брентон и его сын с тяжелой формой аутизма, живут через три дома. Лейла помахала, а Джим дважды проклаксонил, все равно что в поддержку демонстрантов. Дилан рассказывал, что кое-кто из соседей уже сторонится Меджнунов, а какой-то неизвестный вскоре после папиного ареста орал под окнами что-то гнусное. А потому эти два гудка растрогали Лейлу чуть ли не до слез. Вслед за машиной Брентона проехал один из тех симпатичных почтовых фургонов с правым рулем. Почтальон в кабине выглядел симпатичней обычного почтового работника. Лейла выждала, когда обе машины скроются из виду.

– Я знаю, ты надеешься, что он на это пойдет, – сказала она. – Но Дилан, в школе он даже порог не сможет переступить, пока всем не станет предельно ясно, что он полностью оправдан, а все обвинения с него сняты. Иначе та затычка о неразглашении… она его доконает.

– Все может быть, Лейла. – Сейчас они стояли вблизи, словно заговорщики; словно связанные пуповиной близнецы. – Но если пойти другим путем, то схватку мы можем проиграть. Или же она затянется на месяцы и годы, а в итоге нам снова придется выслушать те же условия, если не хуже. Так что может статься, папа в школу так и не войдет. Впрочем, мне б хотя бы видеть, что он просто ходит своими ногами.

Лейла пыталась что-то возразить.

– Я знаю, – отрывисто, с жаром перебил ее брат. – Знаю. Знаю. Все это паскудная пародия на правосудие, издевательство, фарс. Но представь. Вот суд, и мы на нем говорим: «Нет, господа, обвинять надо не педофила-директора, престарелого автора пинг-понга со старлетками. Уж если судить, так это закулису теневого правительства, фабрикующего заказные дела на ни в чем не повинных граждан». Убедить в этом людей, сестренка, будет ох как непросто. Вместе с тем одной лишь флешки от того загадочного кренделя оказалось достаточно, чтобы мы дали хороший отпор. Так что давай возблагодарим звезды и пойдем домой, потому как я не знаю, хватит ли нам аргументов на то, чтобы убедить двенадцать сытых, довольных жизнью граждан, что они живут под пятой тирании. Может, когда-нибудь в будущем это и удастся. Кто знает, вдруг обвинитель сделает что положено и докопается до сути?

– Ты хочешь, чтобы мы все это проглотили и утерлись? А они все равно отжали свое?

Вместе с тем, выверяя логику брата, она видела, что он прав, во всяком случае, исходя из соображений того, чем рискует отец.

Дилан, пуская тонкую струйку дыма, пожал плечами.

– Разве что если…

Изящно-озорным движением он стряхнул с сигаретки пепел.

– Что «разве»? – подняла ждущие глаза Лейла.

– А вот что: взять твоих друзей из «Дневника» и крутануть их на еще какой-нибудь классный финт. Или тебе слабо́?