Прочитайте онлайн Продолжение следует, или Воронежские страдания | Глава четырнадцатая Следы всегда остаются…

Читать книгу Продолжение следует, или Воронежские страдания
3516+1496
  • Автор:

Глава четырнадцатая

Следы всегда остаются…

Господин Корженецкий был рад визиту Турецкого, хотя и не скрывал некоторого разочарования. Видимо, настолько испереживался, перемучился, что свои нервные затраты полагал бы компенсировать лишь с помощью не менее сильных в эмоциональном смысле способов наказания преступника.

Ну да, как ты — меня, так и я — тебя. Око за око, зуб за зуб! А тут ничего подобного не получалось, не складывалось. То есть страхи моральной компенсации не получили. Страдания оказались нелепыми, по большому счету фальшивыми, и завершились так, будто их никогда и не было.

Но хозяин оставался вежливым и внимательным, словно все еще ожидал от сыщика чего-то более конкретного, чем его уверенность в том, что все завершилось к общему благополучию. А потом, когда страхи ушли, всплыла горькая обида в связи с бездарно потерянной полусотней тысяч. Ну чего стоило ответить тогда: «Рад бы, клянусь, но нету здесь, сами смотрите!» Не стал бы киллер, поди, «вещами брать», не дурак же. Это деньги не пахнут, а все остальное — еще как!

Они сидели в его кабинете в офисе и пили хорошо заваренный натуральный кофе. Под коньячок. Это не был праздник победы. Просто Турецкий подводил итоги, задавая себе при этом последний, видимо, в данном деле вопрос: «Откуда и кому пришла в голову столь благодатная мысль?» И возвращался мысленно все к тому же своему тезису: великолепная афера наверняка удалась бы, если бы… Вот именно, план почти гениальный, но надо же было им налететь именно на Турецкого! Другими словами, если бы в его мозгу не вспыхнул не имеющий прямого отношения к делу вопрос: «Слушайте, что еще за робингуды?», и сам собой не возник ответ: «Это бред». С чего и началось.

Все правильно, давно прошло их время. Еще в начале девяностых годов разматывались многочисленные уголовные дела против всяких «справедливых» мстителей. Особенно много их находилось среди уволенных, обруганных, опозоренных и прочая, прочая, бывших сотрудников секретнейших спецслужб. Да Турецкий и сам, смеясь в душе над всякими «Белыми стрелами», тем не менее находил вполне реальные подтверждения многочисленным слухам. Тогда находил. Но этот «мстительный» период становления нового, демократического государства, в которое с огромным трудом превращалась неповоротливая и озлобленная Россия, к счастью, подошел к завершению. Люди наконец делом занялись, не все, но очень многие. И старые сказки вспоминают теперь с юмором.

Георгий Витальевич внимательно слушал рассуждения Александра Борисовича, соглашался с ним — в принципе, и время от времени удивлялся, как же это он — опытный все-таки, профессионально грамотный бизнесмен, «купился», в сущности, на такую примитивную наживку?..

— Вы не совсем правы, Георгий Витальевич, — с улыбкой возразил Турецкий. — Наживка и «страшилка» только кажутся похожими, но на самом деле это вещи разные. На примитивную наживку глупая рыба клюнет. Умная рыба долго выбирать будет. Это я вам как рыбак и друг рыбака говорю. А вот даже на самую маленькую «страшилку» человек часто не знает как реагировать. Потому что в этом случае срабатывает идиотизм ситуации, в которой он может неожиданно оказаться. Пример? Да ваш же. Подошел человек и сказал с вежливой улыбочкой: «Докладываю вам, что вы — мерзавец. Вы поломали жизнь тому-то и тому-то, на вас их кровь. И я прибыл, чтобы исполнить их волю. Я вас сейчас убью. Или не вас, а вашу жену. Или дочь — мне все равно. Сказали — любого члена вашей семьи. И деньги заплатили вперед. Вот, видите, сколько? Повернитесь ко мне спиной, больно не будет, не успеете почувствовать». И вы уже не думаете о том, что он нагло врет! Своей властью над вами упивается. Вы и людей-то тех не знаете! Но он же попыток ваших оправданий не слушает, верно? А холод пистолетного ствола вы уже чувствуете на своей спине. И вы, даже будучи кристально честным человеком, испугаетесь и отдадите ему любые деньги, чтобы он только избавил вас от этого кошмара. Вот, собственно, и вся игра. А еще тут вам совсем не помощники — ваши знания, житейский опыт, которые говорят, что в этой стране, где и в личностных, и в экономических отношениях между людьми отсутствует всякая элементарная логика, ничего невозможного нет. Может и «замочить». По ошибке. Адрес перепутал.

— Я все прекрасно теперь понимаю, — с готовностью согласился Корженецкий, — но в том моем состоянии, вы же верите, у меня просто не было другого выхода. Кроме того единственного, который он сам и навязал мне? Где же было рассуждать, когда фактически и времени не оставалось?

— Отлично понимаю. Это и есть — эффект, скажем так, «страшилки». Умный человек теряет голову. А ведь он вам давал время обдумать свое решение, не так ли?

— Но у меня же не было выхода!

— Выходы всегда есть, Георгий Витальевич. Надо было думать. Но вы находились под влиянием этой «страшилки». Ну ладно, теперь это уже прошлое. А вы на всякий случай… Повторяю, исключительно на всякий случай, еще несколько деньков поостерегитесь открывать двери знакомым и соседям. Вашему полковнику я уже все сказал, что надо, он — в курсе. А вот с теми, кто эту штучку задумал, полагаю, еще удастся встретиться. Мои коллеги — не из тех, кто легко проигрывает. Да и соображения некоторые тоже имеются.

— Вы считаете, Александр Борисович, что это я должен оплатить ваши дальнейшие расходы?

— Нет, вовсе нет. Согласно договору, вы оплачиваете лишь ту работу, которая касалась исключительно вопросов обеспечения вашей безопасности. Сколько там ушло, два, три дня? Вот и все. Стоимость одного рабочего дня указана в договоре. Дорогу мою сюда вы можете не оплачивать, поскольку здесь у меня есть и другие дела, связанные со служебной командировкой. Думаю, что на этом все и закончится. Если желаете, можете передать Щербатенко, что не имеете к нему претензий. Возможно, то же самое сделает и он. Но это уже ваши личные дела.

— Я понял, Александр Борисович, спасибо, я подумаю. А что, вы твердо уверены, что угроза не повторится либо не будет приведена в действие?

— Вы не слышали старого анекдота насчет полной уверенности?

— Нет, а что? — серьезно отреагировал Корженецкий.

— Старая-старая байка. Один товарищ жалуется, что совершенно потерял доверие к самому себе. Или уверенность в себе, как хотите. Думал, понимаете ли, просто пукнуть, а пришлось нести в руках полные штаны.

Корженецкий расхохотался и стал нормальным мужиком.

На такой «звенящей» ноте они и расстались.

Но, выходя, Турецкий все-таки сказал:

— Не забывайте, что у вас толковая служба безопасности. Всего доброго…

Сам же он по своей въевшейся в плоть профессиональной привычке продолжал анализировать и даже отчасти прогнозировать возможности дальнейших поступков своих противников. Александра Борисовича, при всей трезвости его оценки происшедших событий, — с точки зрения собственных промахов, — все-таки не оставляли сомнения в том, что мошенники остановятся на том малом, что ими уже достигнуто, и не попытаются каким-нибудь не менее хитроумным способом увеличить свой гонорар. Ну, правда, когда замахиваешься фактически на совершенно реальный миллион, а получаешь лишь двадцатую его часть, поневоле становится обидно. А обида, как известно, плохой советчик. Хотя и настырный, от которого так трудно иной раз избавиться. Как и не наделать ошибок. Словом, тут еще было о чем подумать…

Но пока он понимал диспозицию таким образом, что его коллега-сотрудник, допустивший сбой, просто по определению обязан сам же это дело и исправить. Помочь ему — другое дело, но исправлять-то должен сам, нянек нет. И Александр Борисович вернулся к недавней своей мысли попытаться подойти к решению задачи об установлении «авторства» идеи этого ограбления с противоположных концов. Со стороны Главного управления исполнения наказаний, это — во-первых. А также со стороны того конкретного исправительного учреждения, в стенах которого на протяжении долгих пятнадцати лет длился непрерывный процесс перевоспитания уголовного преступника с целью превращения его в добропорядочного гражданина социалистического общества. Да, но собирались-то его вернуть обратно, в лоно социализма, а ничего не вышло, и вовсе не по вине самого преступника. За него решили, куда ему возвращаться. Вот он и опоздал в свое прошлое. А нравится, не нравится — как в той присказке, — спи, моя красавица!.. Может, оно и к лучшему.

Значит, начнем с первого пункта. По логике вещей, для того чтобы провернуть такую авантюру, ее авторы должны были бы досконально изучить существо старого уголовного дела. Либо быть в определенной степени его участниками — свидетелями либо теми, кто конкретно расследовал его. Как известно, дело было возвращено для производства нового расследования. Прежний приговор суда был отменен, извинения безвинно пострадавшему принесены. Новый осужденный отправился отбывать свой длительный срок. Копии окончательного приговора по этому делу должны были храниться в архивах Генеральной прокуратуры, сформировавшей следственную бригаду, в Главном управлении исполнения наказаний и в спецчасти той колонии, где отбывал наказание осужденный. Отсюда следует, что тот, кто собрался шантажировать Щербатенко с Корженецким, был полностью в курсе дела. Но для этого он должен был проникнуть в архивы указанных организаций. А такие «проникновения», если они не делаются сугубо тайно, со строжайшим соблюдением всех мер предосторожности, не могут остаться незамеченными. В архивы нужен «доступ», который фиксируется. Или сначала фиксируется, а затем уничтожается. Посторонним это сделать очень сложно, своим — проще.

Вот, например, попросил Александр Борисович Костю дать указание в архив, и Турецкому без задержек выдали «дело», которое не подлежит выносу из архива. Однако же никто там, в архивных службах, даже и спорить с заместителем генерального прокурора не стал. А Турецкий — так вообще домой папку с приговором унес! Конечно, нельзя! Но…

Как это? Он же где-то читал?.. Не было в церкви ни одного свободного местечка, так тесно стоял народ, но — появился губернатор, и нашлось много места…

Далее. Данное уголовное дело могло оказаться в руках заинтересованного лица случайно — среди других, подобных, а могло изначально представлять живейший интерес для него, «читателя».

Наконец, интерес к делу мог возникнуть и там, на месте, где проходил «перевоспитание» осужденный. Тогда и все следы «исполнителей» ведут туда. Точнее, оттуда.

Вот, собственно, такая получалась первоначальная диспозиция, то бишь расстановка сил, которые желательно было бы обнаружить до, а не после «завязавшегося дела», как выражались великие полководцы прошлого.

И если поступить грамотно, то Филе сейчас — самое время ехать в ту колонию. И на месте провести тонкую работу среди руководства колонии, говоря стандартным языком деловой бумажки, с целью максимального выявления… и так далее. Это тяжелая, мужская работа, требующая определенных знаний и умений находить не только общий язык, но и общие жизненные интересы с суровыми «дяденьками», «осуществляющими на местах…», и прочее. Важно при этом иметь в виду, что событие, о котором в дальнейшем может идти речь, произошло считанные дни назад и еще, вероятно, не стерлось из чьей-то памяти. Или, наоборот, ни в чьей голове не задержалось, хотя освобождение всегда оставляет в исправительном учреждении какой-то след, тем более если речь идет о пятнадцатилетнем сроке.

А вот посещение архивов, сочувственное отношение к «пыльным» теткам, всю свою жизнь что-то фиксирующим, вот тут необходимы тактичное, умелое женское внимание и понимание. Но кто это сделает лучше, чем молодой и обаятельный следователь женского пола, выбравший своей тяжкой профессией бескомпромиссную борьбу с особо опасными преступлениями? Странный вопрос, даже и не риторический.

Словом, вот так, ребятки, подвел итог размышлениям Турецкий и, взявшись за телефонную трубку, передал в Москву свои пожелания. И давайте-ка начнем с начала. С самого начала — для полной ясности. И — ни боже мой, как говорится, никаких таких указаний! Напротив, вот если бы это было возможно… если бы у вас, ребятки, или у тебя, дорогая, нашлось немного времени… а еще лучше, если бы уже к моменту моего возвращения…

И вообще, следует всегда выстраивать свои указания таким образом, чтобы тот, кому предстоит их выполнять, считал их не приказом, а собственным личным одолжением дорогому другу и отчасти руководителю. Филя прекрасно знал эту старую хитрость — особенно вышестоящего лица, но не мог ничего противопоставить в порядке возражения, ибо собственный прокол был налицо. А вот для Алевтины Григорьевны даже строжайший приказ Александра Борисовича показался бы страстным романсом, пробуждающим в трепетной душе молодой женщины, жаждущей абсолютно всего, новые смелые мечты.

Ну вот, и с этим разобрались, подвел итог ужасно бесчувственный Турецкий, умевший быстро переключаться с одного предмета исследования на другой, иногда полностью противоположный. Это — чтобы не зацикливаться на посторонних делах.

Тем же вечером Филипп Кузьмич Агеев выехал в Саранск. Хотел на автомобиле, чтоб еще и чуточку развеяться по дороге, да и на месте с чужим транспортом не связываться, но когда прикинул, что ехать придется по дорогам, которых, может, и не существует на самом деле, остановился на купейном вагоне. С рельсами все-таки какая-то ясность всегда имеется. И оказался в конечном счете прав.

А вот Аля, обрадовавшись наконец «живому делу», отправилась в архив Генеральной прокуратуры. Тем более что ее уже предупредили в «Глории» об особо доверительных отношениях Турецкого с Меркуловым, которые не только любят и уважают друг друга почти двадцать лет, но и «цапаются» нередко так, что только пух и перья летят в стороны, и не дай бог в такие моменты подвернуться одному из них под руку. А так — милейшие люди. Очень бы хотелось Але взглянуть на этого «милейшего» начальника.

Последнее, кстати, ей почему-то казалось необходимым, чтобы в какой-то мере даже и подчеркнуть свою собственную деловую репутацию. Але было известно, что Меркулов весьма трепетно относится к семейным делам Турецких, и Санины измены больно ранят его чувствительную в этом смысле душу. Он совершенно не выносит ничьих измен, не любит таких людей, но с Саней ему якобы приходится мириться и терпеть. Так вот, у Али попутно, где-то в глубине ее очаровательной черепной коробочки, теплилась мысль о том, что, ближе познакомившись с ней, Константин Дмитриевич не станет думать о ней, как о какой-то вертихвостке, пытающейся увлечь собой Александра Борисовича. Вовсе нет, она высоко ценит его исключительно профессиональные качества. Вот… А появится она в кабинете заместителя генерального прокурора лишь потому, что Александр Борисович сам попросил ее лично обратиться за помощью к Меркулову. В смысле архива. И объяснить причину своего интереса к этому предмету, если потребуется.

Короче говоря, каждый, участвующий в расследовании, был занят своим серьезным делом…

Начальник ИТК, полковник внутренней службы Кружалец, не стал и допытываться у частного московского сыщика о том, какие заботы привели его во вверенное ему учреждение. Он лишь ознакомился с документами, среди которых была и письменная просьба заместителя генерального прокурора Меркулова оказать содействие господину Агееву в расследовании дела о мошенничестве, следы которого ведут в данную колонию.

Какие разговоры? Да сделайте ваше одолжение, лишь бы не очередная проверка по линии Управления исполнения наказаний — совсем замучили своими визитами, воспитательной работой заниматься некогда. И после такой преамбулы отослал москвича к своему заму — начальнику оперативно-режимной части майору Фролову. Тому — понял Филя — не привыкать к гостям.

С гостей, точнее с разговора о них, собственно, и началось знакомство Филиппа Кузьмича и Анатолия Семеновича.

— Много, да? Надоели? — сочувственно промолвил Филя, пожимая руку майору.

— Ну… — не желая откровенно высказывать своего недовольства, тем не менее поморщился Анатолий: — Хватает проверяющих.

— Так это наверняка связано с тем, что ваши учреждения всегда вызывали пристальный интерес общественности.

— Не знаю, что за интерес, но проверяют постоянно. Жалоб много. И по делу, а чаще — без. Лихорадит, а кому-то — радость.

— Я про много спросил, Анатолий Семенович, не ради проформы. Меня в самом деле интересует, кто приезжает со всякими проверками. У вас же наверняка фиксируется?

— Ну а как же! Без доступа мы ж не имеем права. Но вы скажите конкретно, в чем вопрос, и тогда посмотрим.

— Так, между нами, проворачивается неслабая афера. На хороший миллион баксов. А начало теряется здесь, у вас, следы ведут отсюда. Но, что особенно интересно, вы, то есть руководство учреждения, к ней никакого отношения не имеете, мозговой центр явно расположен в Москве.

— Но тогда в чем же может заключаться наша помощь? — удивился майор.

— В самой малости, — улыбнулся Филя. — Указать на организатора.

— Но мы же его не можем знать, сами говорите.

— И повторить готов. И тем не менее. Вот такой парадокс. Но давайте попробуем помыслить конкретно. Кто у вас побывал в последние месяц-полтора? По служебным командировкам, просто родственники, другие посетители, у которых могли найтись важные причины? Адвокаты там, другие…

Филя нарочно увеличил срок, полагая, что посетитель вполне мог позаботиться о своем клиенте и заранее.

— Да не особенно… Из родственников — были. Сами понимаете, лето, тепло… Женщины в основном.

— Ну женщины-то вряд ли… — с сомнением покачал головой Филя. — Хотя, на всякий случай, подготовьте мне фамилии. А другие?

— Ну никаких адвокатов точно не было. А из Управления? Да, был один. Симпатичный мужик, молодой еще. Тоже майор внутренней службы. Почти ровесник. Он еще и адрес свой оставил московский, приезжать приглашал… Хороший мужик.

— А из какого он управления? — насторожился Филя.

— Из главного.

— А что конкретно его интересовало-то?

— Это обычные дела, чисто инспекторские. Жалобы всякие по поводу режима, строгость кому-то не нравится. Я вам покажу, у меня у самого вот такая пачка этих «писюлек». Каждую проверяем! Хоть бы в одной правда была! Представляете, сколько в Москву пишут? Да со всей страны, не одни ж мы тут… Деньги государственные тратить только… на командировки всякие… Вот и вы теперь…

— Не, я не по этому делу! — рассмеялся Филя. — А как зовут того, не помните?

— Так я ж говорю, он и адрес свой оставил. Сейчас найду… А вы что, думаете, это он?

— Да вы что! Совсем нет… А когда, если уточнить время, он у вас был?..

— Да в прошлом месяце. Сейчас уточним… — Майор стал листать перекидной календарь на столе. — А вот! — обрадовался он. — Три дня, с двадцать седьмого, включительно.

— А если такой вопрос задам: у вас в те дни никто не покидал колонии? Ну в связи с освобождением?

— Проверить надо…

— Щербатенко такого не помните случайно?

— Щербатого?! — удивился майор. — А чего он натворил? Неужели — снова?

— Нет, как раз он-то нет… Я еще хочу спросить, материалами его уголовного дела, ну копией приговора, что у вас хранится, никто не интересовался? Не спрашивал — из ваших же сотрудников, например?

— А зачем? Да и нет его уже у нас. Мы у себя лишние документы не держим, вышел человек, и дело отправили в Москву, или куда там? Где его осудили, в Воронеже, что ли?

— Ну ладно, а когда он освобождался?

— Чтоб точно, опять в документы надо… А если навскидку, то как раз в эти же дни — тридцатого, что ли. Или на день раньше.

— А уехали они, что, вместе?

— С кем, с этим Геннадием, да? Что вы, зачем? Да у нас и разговора-то, в общем, не было. Он поинтересовался, по-моему, я что-то сказал, и все. А какая связь?

— Сейчас узнаем, — сказал Филя, открывая молнию своей вместительной сумки.

Он достал тонкую папочку, вынул из нее десяток фотографий мужчин средних лет, снятых в разное время и в разных местах. Затем выложил их перед майором на столе в ряд и спросил:

— Если среди них есть ваш Геннадий, покажите его, пожалуйста, Анатолий Семенович.

Майор скользнул по снимкам глазами — раз, другой, — не останавливаясь ни на одном из них. Филя терпеливо ждал, не торопя его. Майор пожал плечами и отрицательно покачал головой:

— Нет, его тут я не вижу.

— Ну а, скажем, похожий на него есть?

— Похожий? — задумчиво пробурчал майор. — Если просто похожий, то, пожалуй, вот этот. — Он усмехнулся и добавил: — Если усы убрать и волосы перекрасить в темные. — И майор показал пальцем на фотографию того мужчины, которого снимал на ВВЦ сам же Филя.

— Темный, говорите? И без усов?

— Угу, — кивнул майор задумчиво. — А вы уж не его ли подозреваете?

— Вот этого — да. Но не вашего знакомого. У вашего ведь и усов не было, и волосы темные?

— Да.

— А давайте устроим небольшой эксперимент? — Филя достал темный и белый фломастеры и, вытащив из папки еще один снимок «наблюдателя» с ВВЦ, несколькими штрихами подтемнил волосы и, наоборот, высветлил темную полоску над верхней губой. — А так? — он показал фотографию майору.

— Генка! — изумленно воскликнул он. — Ну, точно!

— Что и требовалось доказать, — спокойно сказал Филя, хотя в душе у него все ликовало. — Слышь, Толя, — сказал он попросту, — у меня есть с собой. Давай тяпнем за удачу?

И майор не обиделся по поводу явного панибратства, а, напротив, горячо поддержал идею.

Попозже, по-дружески расставшись с майором Фроловым, уже из тесной местной гостиницы Филипп позвонил Турецкому в Воронеж и продиктовал домашний адрес, а также имя, отчество и фамилию сотрудника ГУИНа майора Охрамкова. Сам он собирался единственным автобусом, который уходил утром на Рузаевку, добраться туда и сесть на первый же проходящий московский поезд. Это было, как ему объяснил тот же Фролов, куда быстрей, чем ехать сперва в Саранск, а там садиться на прямой московский, каким ехал сюда.

Фролов был расстроен случившимся, хотя Филя и не стал ему раскрывать всего дела, хватило и намека, чтобы стало понятно, что тот Геннадий оказался тем еще жуком! Что поделаешь?..

А Филя ничем не рисковал, разговаривая с майором. Тот обещал пока молчать, а потом и сыщик был уверен, что часы пребывания Гены Охрамкова на воле уже некоторым образом сочтены…

В то время, когда Филипп Агеев мог себе позволить расслабиться, больше уже не испытывая «озабоченности и разочарования» по поводу прокола с «наблюдателем», обретшим наконец имя, фамилию и даже адрес, красивая девушка Алевтина Григорьевна «шерстила» довольно-таки внушительный список сотрудников различных ведомств, работавших в архиве Генеральной прокуратуры с материалами уголовных дел прошлых лет. Ее интересовало только одно, конкретное дело. И когда она нашла единственного человека, которому оно понадобилось, разочарованию ее не было предела. Это уголовное дело номер… даже и запоминать не хотелось, которое пролежало в архиве без всякого движения и не было никем востребовано на протяжении почти всех пятнадцати лет, в настоящее время временно изъято из хранилища и передано на руки заместителю генерального прокурора Меркулову К.Д. Чуть меньше недели назад. А Константин Дмитриевич передал его Александру Борисовичу. А Саша как раз и читал его в «Глории», а потом запер в свой сейф, улетая в Воронеж. Господи, и Аля прекрасно это знала, потому что собственными глазами видела! Точка… И злиться теперь можно было только на себя: ну зачем ей понадобился такой длинный путь, когда проще было заглянуть в сейф?! И там, на карточке в деле, наверняка расписывались все, кто хоть раз держал его в руках.

Впрочем, Александр Борисович, Сашенька, не раз уже говорил ей, что отрицательный результат — все равно необходимый результат. И говорил он в данном случае о том, что этот экземпляр возможный преступник в руках не держал. Поэтому не надо огорчаться, а следует переключиться теперь на Главное управление исполнения наказаний и его архив. Но это — завтра. Надо же! Целый день — коту под хвост!

Ну вот, дожила: уже сама стала щеголять выражениями Турецкого!

Однако «до завтра» дело не дошло. Але позвонил из Воронежа Александр Борисович и, тепло поблагодарив ее за проявленные усилия, — неужели узнал уже от кого-то из сотрудников агентства об Алиной «находке»? — сказал весело, что открылись новые обстоятельства и больше искать никого не надо. Пока. Имя одного «деятеля» уже известно, а второго достать будет легче.

— А знаешь, почему, Алька? — весело спросил ее Саша и сам же ответил: — Да потому, дорогая, что эти раздолбаи всегда оставляют какие-нибудь следы! Как бы ловко ни пытались их скрыть! Просто надо уметь разглядеть их, вот и все!

«Как просто!» — грустно хмыкнула Алевтина.