Прочитайте онлайн Промах киллера | Глава двенадцатая

Читать книгу Промах киллера
2416+1213
  • Автор:

Глава двенадцатая

В холле гостиницы я встретил горничную и сказал, что машину продал, поэтому оставлять ее больше не придется. Поблагодарив, пошел к себе в номер.

За стеной слышалась музыка и кто-то меланхолическим голосом пел: «Нам часто снится белая зима, рябины гроздь, крещенские морозы…» Кто-то включал и выключал магнитофон, кричал и смеялся, бил посуду. И вдруг все смолкло, и в этой неожиданно наступившей тишине я начал куда-то проваливаться…

Врать не стану: спал как убитый, и только под утро третьего дня настиг странный сон. Как будто сижу за столом и кто-то подталкивает меня в бок, шепчет: «Ты не отворачивайся, это ведь твоя мать… Видишь, она на тебя смотрит?» Я поднял глаза и напротив себя увидел Велту. Она не шевелилась, глаза были неподвижны, и мне вспомнилось, что она мертва. Но нет, не мертва: вдруг протянула ко мне руку, и я заметил в ней клочок бумаги. Я взял его и прочитал: «Я люблю Заварзина, как никогда и никого в жизни…»

Утром, запершись у себя в номере, я вытащил из чехла винчестер и досконально разобрал его. Меня смутило, что смазка немного загустела, и я начал все детали протирать бензином, флакончик с которым всегда находился в том же чехле. Я чистил карабин и не то чтобы думал о чем-то определенном, не то чтобы о чем-то переживал — нет, со мной ничего этого не происходило. Я находился как бы в пустоте — ни в чем, нигде и ни для кого. Вроде бы и существовал, и уже как бы меня и не было… Потом я пересмотрел коробку с патронами и каждый протер фланелевым лоскутком, пропитанным оружейным маслом. Смазал и резьбу глушителя. Я все подготовил, оставалось только выйти на огневой рубеж.

В десять я спустился вниз и в ближайшем киоске купил пива и две банки земляных орехов. Потом принял душ, побрился, подстриг ногти, поменял белье. Поскольку свежих носков не было, я спустился в магазин и купил их там.

Все документы, визитные карточки — свои и чужие — я положил в отдельный целлофановый пакет. В другой — более значительные веши: перочинный нож, бритвенный станок, бинокль, гранаты, электронную записную книжку, в которой предварительно стер все файлы, пистолет и четыре обоймы к нему. Зажигалку я оставил себе, у нее другая роль…

Мысленно попрощался с каждой вещью, как бы благодаря за верную службу. Когда очередь дошла до фотографии Велты, я уже был готов справиться со своими чувствами. Провел рукой по снимку, всмотрелся в лицо этой незнакомой по существу женщины, и показалось, что оно ожило и глаза пытаются что-то сказать. Может, то же самое, что было написано на клочке бумаги, который мне тогда приснился? Я положил фотографию в карман и про себя сказал: ничего не было и быть теперь ничего не может…

С пакетами-«гробами» вышел в фойе, а оттуда — в комнатушку горничной. Я протянул ей конверт с деньгами и объяснил, что уезжаю в такую страну, где деньги мне ни к чему и люди живут, как при коммунизме. «Если не вернусь к ужину, считайте, что уехал навсегда, а это возьмите себе…» Женщина открыла в шкафу один из ящиков и аккуратно, под стопку белья, положила конверт. «Мне чужого не надо, — сказала горничная. — Когда вернетесь, все будет здесь».

…Передавали теленовости, и я уже был на пороге, когда до моего слуха долетели знакомые созвучия: Велта Краузе, Гунар Подиньш, сын Краузе Денис… Я замер и, не в силах совладать с собой, взглянул на экран. Текст диктора сопровождался картинками: крупным планом — оплывшая кровью колода, на носилках какой-то предмет, только очертаниями напоминающий человеческое тело. Речь шла о Гунаре, затем лицо мальчика — в разных ракурсах… Камера съехала на кроны деревьев, под которыми лежал Денис, на речку, струящуюся у корневищ ольхи. Камера зафиксировала горящий дом, лица пожарников, зевак, бегающую, как затравленная, болонку; затем я увидел пепелище и «жигуленок», на котором я приехал в Пыталово и который оставил у моста. Его принадлежность уже определили, назвав имя Бориса Краузе. И наконец пошли версии криминальной полиции Латвии и следователей российской районной прокуратуры. В общем, они были схожи: вооруженное нападение с целью разбоя и грабежа… Идет совместная работа и так далее…

С целлофановыми пакетами я вышел на улицу и возле корпуса с пожарного щита снял штыковую лопату. С ней я отправился в дюны, где и захоронил свой нехитрый скарб. Кто и когда его найдет, меня не волновало.

Я поднялся на верхнюю площадку заброшенного, полуразрушенного прокатного пункта. Раньше здесь работал буфет с «жигулевским» и «рижским» и постоянно выстраивались длинные очереди. Открылась широкая гладь моря — серая, обрыдлая, как и все, что меня окружало.

Туман понемногу рассеивался, и не надо было быть гидрометеорологом, чтобы предсказать безветренный и солнечный день. Хотя мне в высшей степени было наплевать на красоты природы. Интересовал лишь участок пляжа примерно в полукилометре. Слева белело здание спасательной станции под красной черепицей, возле нее — два катера и весельная лодка. Рядом со станцией, на самом пляже, можно было определить площадку, ограниченную «воротами» из мусорных баков. Здесь почти каждый день резвятся в футбол те, кто заполняет «фордами», «ауди» и «мерседесами» близлежащие переулки. Сегодняшнее воскресенье вряд ли станет исключением.

Я выбрал подходящее место, где можно залечь и откуда удобно вести снайперский огонь. Это будет последняя в моей жизни Ангола…

Хорошо был виден пляж, оживление в районе проката водных велосипедов и мотоциклов. Рядом — декоративная яхта с белым парусом и надписью — «Юрмала», прибежище фотографов, которые первыми осваивали частный сервис. Их присутствие здесь меня не устраивало. Не хотелось, чтобы безобидные промысловики попали в переделку…

Я снова вернулся в гостиницу и от нечего делать принялся разгадывать кроссворд. Однако это занятие сегодня было не по мне, и, отбросив газету, я просто валялся на кровати, заложив руки под голову. В окно стучала ветка ивы, и это успокаивало. Припомнилось что-то далекое… Я дежурил по общежитию, а все детдомовцы уехали на экскурсию. Было такое же нудное воскресенье, и сидеть у окна, за которым шел дождь, казалось сущим наказанием… Я все смотрел на сетку дождя и прилипший к стеклу лист рябины. Сама рябина, обремененная красными гроздьями, тоже билась под ветром в окно. Сколько лет минуло — двадцать, двадцать пять? Жизнь прошла. Минувшее укатило, растворилось во времени, как капля белил в ацетоне…

Я встал, сделал несколько приседаний и непроизвольно застыл посреди комнаты. Я понял — час вендетты наступил. Взяв стоящий в углу чехол с «удочками», я отправился на свою привычную работу.

Уходя, окинул взглядом последнее прибежище, что-то дрогнуло во мне, но только на мгновение. Не знаю, откуда это: «Вот, вышел сеятель сеять…» Я взял со стола газету и крупно написал поперек страницы: «В уничтожении банды Заварзина прошу винить самого Заварзина и его шестерок. Стрелок».