Прочитайте онлайн Седая весна | Глава 10 ДОМАШНИЙ СТАРШИНА

Читать книгу Седая весна
4816+703
  • Автор:

Глава 10 ДОМАШНИЙ СТАРШИНА

Марию Ивановну знали на этой улице все — от стара до мала. И неудивительно. Всю свою жизнь проработала она учительницей начальных классов. Через ее руки и душу прошло много детворы. Ох и разными они выросли. Но, несмотря на взросление, положение и годы, даже теперь, встретившись с этой женщиной, приветливо поздороваются, а многие обязательно остановятся поговорить с нею.

Много, ох, как много лет прошло с той поры, когда, будучи робкими первачками, пришли они в школу, а вскоре, войдя в свой класс, познакомились и с нею — своею первой учительницей. Как много зависело тогда от первой встречи, самого знакомства. Его и теперь помнят ставшие взрослыми, самостоятельными людьми.

Мария Ивановна помнит каждый выпуск. Но особо — первый. Может, потому, что сама, будучи недавней выпускницей педучилища, опасалась, удастся ли найти общий язык и свой подход к каждому ученику. Сама совсем недавно была ученицей. А тут…

Первачки — народ непредсказуемый. У одного, едва переступил порог класса, уже рогатка на пальцах появилась, у другой — рот булкой забит до ушей. Еще не определились, кто какую парту займет — за. спиной учительницы вспыхивает драка. Мальчишки уже оспаривали лидерство — учебниками по, голове колотили конкурентов.

— Я сяду на последнюю парту! — кричал щербатый малец веснушчатому, задиристому мальчонке.

— Здесь мое место! Убирайся, пока не накостылял тебе по шее! — отвечал тот.

— А почему ты хочешь сюда? Может, давай поближе ко мне? Зачем спорите? Мест всем хватит. И драться не стоит. Учиться в одном классе будете. Делить вам нечего. Наоборот, дружить станете.

— Не хочу с ним дружить!

— Это еще почему? — удивилась Мария Ивановна.

— А потому, что он жвачками плюется и щипается! Я ему за это всю морду побью! — пообещал щербатый.

— А ты — в штаны ссышься до сих пор! — получил в ответ мальчонка. И покраснев до самой макушки, не выдержав смеха одноклассников, выхватил букварь из портфеля и давай дубасить конопатого по спине и плечам.

Мария Ивановна отобрала букварь. Развела, рассадила ребятишек по партам, Поговорила с ними тепло, по-доброму. Объяснила, как им теперь надо жить, чем заниматься. Коротко поговорила с каждым первачком. А перед тем как проститься с ними до завтра, сказала ненавязчиво, словно невзначай:

— Не спешите драться, ссориться. Десять лет вам предстоит учиться вместе. Вы никак не сможете обойтись друг без друга. И не только в учебе, а и в походах, они у нас будут. Вам нельзя не дружить. Потому что, закончить школу, вы останетесь в своем городе, будете учиться дальше или пойдете работать, все равно станете видеться, общаться, а может, и жить в одном доме, где лучше дружить…

— Мария! Моих война отняла! А ты почему одна? Бабий век — короткий. Не успеешь оглянуться, старухой станешь. Подумай о себе. Твоя мать успела тебя родить. Ну да и тебе судьба улыбается. Подарит твое! Ты только не прогляди и не опоздай! — встретила как-то Ульяна Марию и по-бабьи пожелала: — Все о чужих детях печешься. Для свово тепло оставь.

Мария тогда не поверила соседке, усмехнулась, ушла в дом, постаравшись поскорее забыть услышанное.

«Какая там судьба? Где найду ее? В моем возрасте на дискотеки не ходят. Стара стала. Насмех поднимут мои же ученики. Видно, вековать одной всю жизнь!» — вздохнула горестно. И вспомнила, что ее ровесники имеют больших детей, семьи. Как-то сумели устроиться в жизни. Даже благоустроенные квартиры получили. А она — все в своем старом доме с печным отоплением и удобствами наруже — во дворе и за домом, — думала, вздыхая.

И все же права оказалась Уля. Не ожидала Мария в тот день, что познакомится она со своим мужем в библиотеке. А ведь пришла, чтобы выбрать нужные книги для учеников. Уж очень хотелось, чтобы ребятня получила знания литературы по полной программе.

Не сразу приметила военного человека, набравшего стопку книг. Он сам заговорил с нею. Слово за слово, так и познакомились. Вместе вышли из библиотеки. Долго о чем-то спорили. А потом Игорь откровенно, признался:

— Вы очень интересный собеседник! С вами хорошо общаться. Давайте продолжим наше знакомство. Но не на улице…

На следующий день они встретились дома у Марии. Игорь пришел немногим раньше оговоренного времени, с букетом цветов. Но увидев двор Марии — весь в цветах, смутился, покраснел:

— Я и не предполагал… Думал, что такая эрудированная женщина целыми днями читает книги. А вы… Да у вас добрейшие руки! И сердце! Мне еще бабка говорила в детстве, что только у добрых людей вот так растут цветы! Живым ковром, как в сказке!

Мария, непривычная к комплиментам, терялась и молчала.

Лишь в доме разговор оживился. И то, когда речь пошла о работе. Игорь рассказал немного о себе. Он воевал в Афганистане. Но дважды был ранен, и его вернули в часть — уже инструктором. О войне и друзьях — живых и погибших — говорил так, словно вернулся из Афганистана только вчера. Хотя времени прошло немало.

Но вдруг на полуслове осекся, умолк. И лишь через паузу сказал изменившимся от хрипоты голосом:

— Ранение было серьезным. Поторопились… Отправили домой сообщенье, что погиб… В похоронку поверили и перестали ждать. Я полгода не приходил в сознание. А когда выжил, написал письмо своим, а через месяц ответ получил, что меня уже не ждут… Вот тут-то я сам стал свою смерть искать, чтоб свести с нею счеты за все разом. И за друзей, и за семью, за поспешную похоронку. Всего два месяца играл со смертью в догонялки. И снова получил пулю от «духов». Но опять мимо. Снова отвалялся в госпитале. И хотел сбежать на передовую. Но ноги подвели. Вернули в часть. Добавили притом, что третий раз мне не выжить. А коль повезло не погибнуть, значит, очень нужно было, чтобы я вернулся живым. Но для чего, пока не могу взять в толк. Ведь вот позвонил как-то в семью. Там подняли трубку. Жена бывшая узнала. Расплакалась и сказала, что не виновата в случившемся недоразумении. А ведь никого не винил. Хотел пообщаться с детьми. Но и они, оказалось, признали отчима. Зовут Отцом. Меня попросили не нарушать покой в семье. Оставить все как есть. Пришлось согласиться. С тех пор живу один. Учу молодых солдат умению выживать не только на войне…

Мария слушала человека, понимая, как много он не досказывает. Она говорила о своей работе, о детях.

— Скажите, Мария, вам часто объяснялись в любви? — внезапно перебил Игорь.

— Не далее как вчера — Вова Лавров. Ученик мой. Скоро четвертый класс закончит.

— Да! Уже взрослый! Совсем мужчина! — рассмеялся Игорь и спросил: — Как же он насмелился?

— Писали изложение на вольную тему. Он и признался, что любит меня с самого первого класса.

— Несчастный парнишка!

— Почему? Мы с ним друзья. С первачками это часто случается. Влюбленность всяк понимает по-своему. Мне кажется, все от того происходит, что дети не получают тепла дома — от родных. Вот и тянет их к тем, кто понимает их. Сегодня не то что раньше. Некому рассказать ребенку сказку, научить добру. Все взрослые работают, чтоб хоть как-то прожить. А ребятне одно остается, либо телевизор, либо улица на весь день. Будем честны, ни то, ни другое добру не научит. По телевидению — одни боевики с драками, убийствами, насилием. Видели, как из сказки «Колобок» боевик состряпали? Я посмотрела и половину ночи не могла уснуть. А каково детям? С утра до темноты — сплошная грубость вперемешку с пошлостью. Какими они вырастут? А дети к добру, к теплу тянутся. Им все равно от кого его получать.

— Мария! Это все понятно. Но в одиночку ситуацию не переломить. Вот и я своим мальчишкам внушаю одно, а жизнь их учит другому. И мы с вами, как две белые вороны среди хаоса, — усмехнулся невесело.

— Я не считаю себя белой вороной.

— Ну, а почему нет семьи, детей?

— Не сложилось. Или не повезло. Хотя и везенье понятие относительное. Вот у вас была семья, а что получили от нее кроме боли?

— Потому и назвал нас обоих белыми воронами.

— Может, просто не умели удержать, оценить? У меня на третьем курсе был парень. Он постоянно провожал домой: Потом попытался сделать предложение, но я оборвала. У меня в то время болела мать. А вешать свои заботы на чьи-то плечи не в моих правилах. А через время, когда я осталась одна, тот человек уже женился, стал отцом. И мое время ушло. Впрочем, о чем это мы? Ну, не получилось. А всегда ли оно плохо? У моих коллег семьи и дети. Но далеко не все счастливы. Так вот не знаю, что лучше?

— Давайте присмотримся друг к другу. Может, жить семьей не так уж плохо? — улыбаясь предложил Игорь.

— Мы слишком мало знаем друг друга..

— Потому предлагаю присмотреться. Решение примем позже. Вы не обожглись на семье, а я… И все же говорю, одиночество убивает людей быстрее и болезненнее, чем все несчастья.

Они присматривались друг к другу полгода. Виделись часто. Но никто не решался сделать навстречу первый шаг. Порою они засиживались допоздна. И все же Игорь никогда не попытался остаться на ночь. Хотя Мария видела, как самого себя заставляет уйти. И с каждым днем бороться с собой становилось сложнее.

Мария никогда не знала точно, когда придет Игорь. Он не просил разрешения прийти в определенное время. Игорь попросту стучал в окно, извещая, что пришел.

Мария постепенно привыкла к человеку и ждала его каждый день.

Случалось, Игорь не появлялся по два-три дня. И приходя, не объяснял, почему его не было. Мария не спрашивала, понимала неуместность и поспешность подобных вопросов.

Игорь словно ждал их. И всякий раз, появляясь через пару дней, смотрел на нее испытующе, с интересом. Но… Она не спрашивала.

Однажды, уже в конце зимы, Марии привезли дрова. Закончился прежний запас. И она взялась рубить их, складывать в поленницу. А тут Игорь пришел. Попросил топор..

— Не надо, я сама справлюсь. Мне не к спеху.

— Давай помогу!

— Не стоит. Ведь не в лесу живу. Люди, соседи вокруг. Увидят, что подумают?

— Меня все твои соседи видели и знают. Со многими здороваемся. Кому какое дело до твоей личной жизни? Успокойся! Дай топор. Это мужское дело. А ты иди в дом, — сказал обыденно и просто. Сам взялся рубить дрова. А войдя в дом, сказал: — Порядок! Дрова порублены, сложены. Проверь, по-твоему ли сделано?

— Как сделал, на том спасибо, — ответила краснея.

— Мария! Может, хватит нам присматриваться друг к другу? Пора решаться на что-то определенное. Как считаешь? — подошел вплотную, заглянул в глаза с любопытством и надеждой.

— А не торопишься?

— Я опоздать боюсь! А то уведет тебя из-под носа какой-нибудь первачок. Что делать буду? У тебя их полная обойма! Нынешних и бывших. Отобьют и фамилию не спросят. А мои ребята потом до самой пенсии меня высмеивать будут. Весь авторитет потеряю, — смеялся громко.

До самого утра проговорили они. Игорь впервые остался на ночь. И рассказал Марии о себе все начистоту.

— Знаешь, в детстве хулиганистым рос, драчливым, задиристым. Учился плохо. Родителям не до меня было. Оба занятые люди. Отец был геологом, мать — журналисткой. И только дед — отставной генерал. Он и не выдержал. Увидел, как я подрался во дворе. И отвез меня в военное училище. Там его все знали. А дед подвел меня к какому-то мордастому старшине и говорит: «Вань! Слепи из моего оболтуса человека! Упустил я его! Подправь по полной программе без поблажек. Нигде спуску не давай. На время занятий забывай, чей он внук. За него с тебя спрошу!» С того дня моя жизнь круто изменилась. Из райских условий я мигом попал в казарму. Где в шесть утра — подъем, в семь — завтрак, а в половине восьмого — ученья на полигоне, настоящая муштра. И это без увольнительных и отдыха. Я первые полгода прописался на гауптвахте. За малейшую провинность, неосторожное слово, за никчемность. Ведь дома я никогда за собой постель не заправлял. Не умел. В училище и туалеты чистить, и готовить научили, одеваться за минуту, а уж об ученьях и не говорю. Старшина старался на совесть. Чуть начну отлынивать — тут же в ухо либо в зубы. И матом так орет, свет не мил. Лишь через полтора года отпустили домой в увольнительную на пару дней. Я, как дурной, бежал по улицам. Мне все казалось, что старшина догонит и вернет. Я научился бояться людей. Этот страх заставил меня переломить в себе многое. Он загонял на турник. И, веришь, я стал виртуозом. Научился владеть своим телом. А пришел беспомощным. Не умел подтянуться на турнике. Зато потом до полусотни — отжимался шутя. До сих пор смешно вспомнить, как прыгал через «козла». Весь лоб об него разбил. Сам, как козел, с шишками на голове ходил. Все колени разбивал об него вдребезги. Не знал, как чистить картошку, мыть пол. Всему научился. Меня чаще других заставляли дневалить в казарме. Пару раз устроили «темную». С тех пор порядок наводил идеальный. Даже старшине придраться было не к чему. Но страх перед ним застрял во мне. Знаешь, о чем я тогда мечтал? Вырасти, получить образование и, придя в училище, набить морду старшине. Так, как он мне в то время. Я из последних сил старался. А когда пришел домой в первое увольненье, родители меня не узнали. Самостоятельным стал. Подрос, да и поведение изменилось. В разговоре не перебивал никого, научился слушать. Мои бывшие друзья стали неинтересными, скучными, ограниченными. И я через десяток минут расстался с ними. Конечно, дед наблюдал за мной. Я это понимал. Когда вечером сел посмотреть телевизор, услышал, как он говорил по телефону со старшиной. Благодарил, как родного. И все просил его не отпускать кнут и вожжи. Так-то и вылепили из меня военного. Сначала лейтенантом — после училища, потом пошел выше. В Афганистан поехал в звании подполковника.

— Игорь! А разве ты не мог отказаться от Афгана? — спросила Мария.

— Машенька, я военный! Подчиняюсь приказу. Там не спорят. Не согласен иль не нравится, пиши рапорт и уходи. Никто не держит силой.

— Неужели жена за тебя не боялась? Ну и что, если уйти пришлось бы? Зато не получил бы ранений! — не соглашалась Мария.

— Послушай, я и не хотел уходить из армии. Другого выбора не имел. Вон мои друзья детства! Никто не служил. Все сугубо гражданские. А из семерых — в живых четверо! Одного — рэкетиры, прикончили. Второй связался с крутыми, его менты подстрелили, третьего в машине застрелили. Во всех трех случаях убийц не нашли. Да и те четверо с охраной в туалет ходят даже у себя дома. Не хотел бы такой жизни себе. А связывай с ними прежняя дружба, и со мною могло случиться всякое.

— Ну, а на войне разве меньше риска? Там каждый человек — мишень! Ты говоришь, они — под охраной живут? Зато не имеют ранений.

— Мария! На войне — кто кого. И чаще всего пуля достает трусоватых, тех, кто прячется. Я сам искал смерть. Мудрено, что она меня обошла.

Мария вздрогнула, ничего не сказала. Ей стало холодно. И спросила робко;

— А разве мнение жены для тебя ничего не значило?.

— Ты о чем? Об Афгане? Но ведь, она и не отговаривала. Да и я ее не понял бы. Жена военного должна быть готовой ко всему.

— И теперь? — широко округлились глаза.

— Я и сегодня… Пусть не то, что прежде, но покуда не на пенсии… Теперь молодых офицеров учу и солдат. А завтра могут востребовать самого.

— Куда? — дрогнул голос Марии.

— Нам не докладывают. Нам приказывают. Потому я и заговорил с тобою заранее. Чтоб все взвесила. Может, так и дослужу до пенсии — тихо и спокойно, здесь! А может? Хотя кто сумеет предугадать завтрашний день? Вот смотри, сколько мы говорили? Долго! А возле дома и вокруг него — двое мальчишек бегают. В окна заглядывают, подслушивают, прячутся. Что им нужно, что задумали? Наверное, твои ученики? Пойду поговорю с мужиками, — вышел из дома, не дождавшись ответа хозяйки.

Мария, выглянув в окно, увидела, как Игорь выволок за шиворот из-под крыльца Славика Рогачева. Отряхнув с мальчишки снег, усадил рядом с собой на ступеньку, заговорил с ним тихо. Мария ждала долго. Игорь, вернувшись, улыбнулся:

— Убедил соперника! Хотел со злости стекло в окне высадить. Теперь передумал. Страдал парень. Любит он тебя. Сам сказал. Говорил, что добрей тебя во всем свете нет. Видишь, как мне повезло? А ведь устами младенца глаголит истина! Выходит, не зря выжил! Так что ты решила? — подошел к Марии.

— Согласна, — ответила взглядом.

— Спасибо тебе за то, что не испугалась. Теперь женщины не хотят рисковать. Им на все и про все подай гарантию! А где ее взять, если не только мы, даже гражданские ни в чем не уверены.

— Игорь, а твои родители живы?

— Нет, Мария. Я у них был поздним ребенком. Да и не до меня им было. В таком возрасте, а главное, с их работой, вряд ли стоило заводить дите.

—. Но ведь и мы не молоды, — заметила Мария недвусмысленно.

— Моей матери было сорок два, когда я родился. Она даже не поверила в беременность и не ходила ко врачам проверяться. А я как снег на голову. Взял, да и вывалился на свет Божий. Отец от удивленья чуть дара речи не лишился. Почти двадцать лет прожил он с матерью без единой беременности. Они уже и не ждали. А я — вот он весь! Дед меня враз в ефрейторы произвел.

— За что? — удивилась Мария.

— Знамо дело! За глотку! Говорят, орал я до двух лет без перерыва и увольнительных. Будто все это время на гауптвахте сидел. Мои извелись, оглохли. И главное, никто не мог понять, чего надрываюсь? Врачи осмотрели — здоров. Но кричу. Посоветовали терпеть, мужаться. Сказали, что крик мой не от болезни, а от вредности характера. Пообещали, что к трем годам израстусь. Но я раньше образумился. А знаешь как меня в детясли сдали. И я впервые увидел девчонку. Наверное, стыдно стало, мужское званье вспомнил. И мигом захлопнул рот…

— А мои ученики уже не хотят идти в армию. Недавно предложила им написать сочинение на тему: «Кем хочешь стать?» Знаешь, почти все мечтают о коммерции, бизнесе. И никто не хочет стать, как раньше, моряком, космонавтом, врачом. Одна девчушка вообще сразила. Захотела вырасти валютной путанкой. Так и написала, мол, они теперь живут лучше всех, без мозолей и забот. И учиться не надо, голову мусором забивать. Двое мальчишек, такие оригиналы, хотят- в рэкет, в крутари. И это третий класс… И только внук Василия-каменщика, какой живет на нашей улице, решил стать строителем. Да и то, чтоб себе дом построить, потому что у него имеется подружка. Он уже сегодня мечтает отделиться от родителей.

— Молодец мужик! Серьезный! — рассмеялся Игорь. И сказал задумчиво: — Нынешние молодые не то, что мы в их возрасте. Они уже ничего не сделают за голую идею. Им подай деньги, заинтересованность. По велению сердца — пальцем не пошевельнут, — закурил, продолжил грустно: — Зачем о посторонних говорить? У меня сын и дочь имеются. Попытался наладить с ними отношения. В школу пришел, чтоб поговорить. Ведь уже не маленькие, сыну тринадцать, дочке десять лет. Объяснил им недоразумение с похоронкой. Оба слушали. А в глазах — пустота. Когда рассказывал о госпитале, сын перебил и спросил: «Так слушай, у тебя теперь денег тьма! Вон за Чечню по тыще долларов в месяц платят. Тебе небось не меньше давали? Отвали на гоночник. У всех пацанов есть. А у меня нету! Я уже могу на мотоцикле гонять! Но у предков с башлями жидко». Я ему объяснил, что нам в Афганистане никаких денег не платили. И воевал за идею. Он у виска пальцем покрутил и ответил: «А зачем пришел? Чего от меня хочешь? Раз в карманах пусто, какой ты отец? Не дави на жалость. Может, в госпитале тебя и держали бесплатно, потому что всех дураков даром лечат. Но тут я ни при чем». И ушел. Презрительно оглядел напоследок. Дочь ничего не попросила. Но тоже не задержалась. И как только прозвенел звонок — тут же убежала в класс без оглядки. Я остался один в коридоре, как опоздавший ученик. Ох и больно было, словно битого стекла наглотался. Даю слово, любую атаку куда как проще было выдержать. Я понял, что не нужен своим детям и приходить мне к ним не стоит. Они меня не поняли и никогда не признают. А ведь мечтал остаток жизни им отдать, да только им„это не нужно. Знаешь, как я уходил из школы в тот день? Мне в Афгане не было так плохо. Словно не бой проиграл, а саму жизнь…

Мария поняла, что к ней Игоря толкнули безысходность и одиночество. Другое вряд ли было в его душе. Но поверила, что время. сделает свое, забудутся, улягутся обиды. Лишь бы привык человек, что у него появилась другая, новая семья… Женщина теперь зажила иначе. Она уже не задерживалась, как раньше. Спешила домой. Надо приготовить ужин, убрать и постирать, успеть проверить тетради, чтобы вечером уделить внимание Игорю. Они каждое утро вместе уходили на работу. Соседи улыбчиво здоровались с ними. Игорь иногда возвращался домой очень поздно. Мария всегда ждала его. Не спрашивала, где задержался. Верила человеку. Он говорил, что был на учениях.

Иногда он убегал на службу даже в выходные. Возвращался в сумерках. И, наскоро поев, ложился на диван с газетой.

— Игорь, принеси дров, — просила Мария. Тот молча вставал. — Игорь, давай в воскресенье вместе за продуктами сходим на базар!

— У меня этот выходной занят. Давай в следующий… — Но вскоре сам привез на машине кучу продуктов. — Это паек. Я его три года не получал, — объяснил удивленной Марии и пообещал: — Теперь каждый месяц получать буду. Ты только напоминай. И деньги возьми. А то и впрямь совсем иждивенцем стал.

Женщина не поняла внезапную перемену в отношении и настроении мужа. Он в этот день помог ей убрать в доме, привел в порядок двор. Сам заварил чай. И спросил тихо;

— Ты не будешь против, если ко мне придут мои друзья? Двое моих сослуживцев. Я с ними еще с Афганистана. Вместе воевали.

— Пусть придут, — согласилась не задумываясь. И решила воспользоваться хорошим настроением мужа, сообщить ему новость: — Игорь! А у, нас будет ребенок! — глянула на мужа не без страха. У того из рук выпала чашка:

— Что ты сказала? Ребенок? У нас?

— Да. Я в положении. Врачи подтвердили, — растерялась женщина, заметив, как изменился человек.

— Какой срок беременности? — спросил глухо.

— Три месяца…

— Что ж раньше не сказала?

— Сомневалась. Теперь уж точно знаю. А ты недоволен?

— Понимаешь, в нашем возрасте уже поздно обзаводиться малышом. К тому ж я имею двоих. Не великая это радость, растить их долгие годы, чтоб остаток жизни они и отравили. Честно говоря, я не готов к такому сюрпризу. Да и родишь ли ты в этом возрасте?

— Тебя мать на пятом десятке решилась родить. И ничего, все благополучно. Вырос! Почему теперь предполагаешь худшее? — напомнила Мария.

— Я не мог советовать из утробы. Мал был. К тому же время было иное. Мать имела возможность взять няньку. У нас такого шанса нет. Мне зарплату по полгода не выдают. Тебе почти так же. Ребенку этой ситуации не объяснишь. Он свое потребует незамедлительно.

— Что ты предлагаешь?

— Ну, не знаю…

— Аборт я делать не буду. Ты не хочешь! Я рожу для себя! — ушла в спальню.

— Мария! Поступай как хочешь. Я просто предупредил. Нельзя же друг другу врать, сама знаешь, какое теперь время.

— Дело не в нем — в нас! Разве я или наш ребенок виноваты в том, что твои дети растут вот такими? Они жили без тебя. Что им внушали в семье, кто их отчим? Ты ничего не знаешь. Может, вовсе не они виноваты, а окруженье, в каком вращаются? Ты тоже с училища мечтал избить старшину, какому тебя отдал дед. А дослужился до полковника и, когда встретил, спасибо говорил человеку. Выходит, годы и жизнь тебя пообломали, сделали свое? Может, и твои израстут. Жизнь не стоит на одном месте. Не смогут все годы жить в своей семье. Когда-то отделятся, и вот тут их начнет ломать судьба. В ней с холодным сердцем не прожить. Придется о ком-то заботиться, помогать. Да что я тебя убеждаю. Сам знаешь, армия людей меняет. И даже школа. А и меня малышом не пугай. Чем я хуже других женщин? Наши учителя все детей имеют. Некоторые сами растят. Развелись. И, в общем, никто не жалеет. Жалуются иногда. Но разве лучше жить впустую? Ты дважды отец. А я тоже хочу стать матерью…

— Прости, Мария! Я, наверное, не то сказал. Не хотел обидеть. Но и врать не могу. Сама знаешь наши возможности. Хотя, если уж решилась, рожай…

Мария и не предполагала, что придется ей пере, жить. В школе ее откровенно высмеивали свои же коллеги-учителя.

— Вы что это, Мария Ивановна? Уж не рожать ли вздумали?

— Чему удивляетесь? Разве это противоестественно?

— В вашем возрасте такое просто глупо! Или вы рассчитываете еще на одну жизнь?

— Мария Ивановна! От вас муж еще не сбежал? А то наши девчата его адресом интересуются.

- Женщина делала вид, что не слышит колкостей, Уходила из учительской. А возвращаясь домой, плакала горькими. И как-то поделилась с Игорем, пожаловалась по-бабьи.

— Успокойся. Это сплетницы просто завидуют тебе!

— Чему? — удивилась и не поверила женщина.

— Они вот так не решатся. Да и забеременеть теперь не сумеют. Родили по молодости. А потом аборты делали. Им даже предоставь возможность, ни одна ребенка не выносит. Вот и язвят. Не обращай на них внимания, — ответил Игорь.

Он теперь во всем помогал Марии. Не давал допоздна засиживаться над тетрадями. И даже встречал ее с работы.

Мария заметила, как изменилось к ней отношение учеников. Одни, глядя на ее растущий живот, откровенно хихикали. Другие перестали хулиганить, старались не расстраивать. А мальчишки, вот ведь смешной народ, пришли к ней всей гурьбой, весь двор и крышу дома от снега очистили. Посыпали песком дорожку, наносили воды. И не зайдя в дом, умчались дружной стайкой.

Мария, глядя им вслед, и плакала, и смеялась.

— Кем бы вы ни стали, коммерсантами или бизнесменами, лишь бы сохранили в себе нынешнее тепло, — улыбалась вслед детворе.

— Мария! Тебе когда рожать? — спросил как-то женщину Петрович, извинившись заранее.

— Думаю, в конце года. В последних числах.

— Надо ж так-то! Могу не успеть. Подвела Уля. Сказала, что к Светлому Рождеству разродишься мальцом. Я и поверил. Нынче спешить надо. Кроватку твому малышонку делаю. В подарок.

Мария смутилась.

— Ты ж не траться, родимая. Гля, каких людей с наших оболтусов вырастила! Мои внуки тобой не нахвалятся. И хотя Женька уже в седьмом классе, все тебя вспоминает. А и Васькин внук, помнишь, рогатку под подушку ложил на ночь. Даже курил! Нынче черепаху в дом принес. Зверь такой есть. Сам для его гнездо свил. Это ты ему мозги вправила. И Дашкина детва тебя добром вспоминает. Я это к тому сказываю, что ты рожай спокойно, что тебе надо будет, подсобим всей улицей.

И не соврал старик. Сделал кроватку для малыша. Столик и стульчик принес в придачу. Дарья ворох пеленок принесла. Распашонок и чепчиков — целую радугу. Одессит вместе с Лялькой — сумку игрушек притащили. Одеяла и подушки не забыли прихватить. Ульяна с Фаиной — коляску и ванну. Мария до этого времени лишь коротко здоровалась с соседями. На общение не хватало времени. Теперь неловко стало. Вон ведь какие они… И поневоле вспомнились свои коллеги-учителя. С ними она проработала много лет. С некоторыми дружила. А вот теперь лишь двое о ней вспомнили. Навестили. Да и то на бегу, в спешке, словно на короткую перемену забежали. А ведь она учила их детей, самим в работе помогала. А с соседями никогда не дружила.

— Недаром соседская детвора проговорилась, что их родители ходили к директору, чтоб их ребятишки учились только у нее.

Игорь был на учениях. На целый месяц уезжал из дома. Вернулся и не узнал его. Снаружи — побелен, а внутри оклеены новыми обоями стены, покрашены окна, потолки и полы. Дом словно помолодел, выровнялся, перестал походить на нищенку у обочины. Он научился улыбаться.

— Ты все это сама сделала? — изумился Игорь.

— Нет. Соседи помогли. Все. Даже картошку перебрали. Андрей пообещал, если второго рожу, дом кирпичом обложить и заасфальтировать до-

- рожку.

— Второго? Давай с одним сумеем справиться, — округлились глаза Игоря. Когда же вошел в спальню, увидел люльку, подвешенную к потолку, детскую кроватку, стол и стулья, ворох детских вещей, понял все без слов. Удивленно качал головой.

— Веришь, я сама не знала этих людей путем. Мать рассказывала о некоторых. Но я ни к кому не ходила. Все потому, что по кляузе соседа моего отца забрала госбезопасность. И это не в сталинские времена. Они давно минули. А фискалы, стукачи, поныне живы. Правда, того соседа давно нет в живых. Сожгли его дом. Но моя память болела, И всегда помнила, нет улицы без собаки. Потому ни с кем не дружила. И вообще ни с кем не делилась личным, сокровенным. Только с мамой. И вдруг… Я ведь никого не звала, ни о чем не просила. Сами пришли. Да так, что я онемела. Я учила их детей. Те свое отношение ко мне передали родителям. Даже боковая соседка пришла. У нее муж-алкоголик недавно умер. Так она предложила

свою помощь с огородом. Мол, тебе не до того будет, когда малыш появится. Вот я и Посажу, и посею все, что надо. Прополю и окучу. Я ей ответила, мол, сначала дожить надо.

— Знаешь, я своим сказал, что скоро отцом стану. Поначалу подумали, будто пошутил с ними. А потом попросили сказать, когда малыш появится. Вообще теперь военные не хотят обзаводиться детьми. Жизнь слишком сложная.

— Как ученья прошли? — спросила Мария.

— Плохо. И дело тут не в подготовке. Питанье хреновое. Обмундирование — ни к черту. А тут еще… Короче, ученье совместным было. С американскими ребятами. Сравненье не в нашу пользу. Мои в кирзовых сапогах, в форме образца семнадцатого года. Чуть дождь — все насквозь промокли. И они… В ботинках на меху — чуть не до колен. Форма у каждого по размеру. Шерстяное нижнее белье. Куртки непромокаемые на меховой подстежке. Экипировка — приятно глянуть. Мои в сравнении — босяки. Но не без гонора. Подошли к американской кухне, увидели, чем тех солдат кормят, и носы в фиги скрутили. Мол, дерьмом вас кормят. Привели к себе на кухню. А у нас каша гречневая с тушенкой. Американцы за обе щеки ели. Мои отказались. Оно и понятно. Уже полгода гречку едят. Не только желудок не принимает, задница протестует, глаза не смотрят. Но что делать? До того целый год на макаронах сидели. Ребята смеяться, стали, что скоро макароны не только из ушей полезут. Никто другой не выдержал бы такого однообразия. Мои терпят. И на ученьях получили оценку «отлично», благодарность командующего. Я ему указал на форму и питание ребят. А он мне в ответ: «Вы еще у Бога за пазухой живете. Другие близко того не имеют. Ни формы, ни жратвы. Хуже бомжей, налетами на огороды и сады кормятся. А у вас и тушенка, и чай с сахаром! И форма целая, не лохмотья. Сапоги на подошве. Чего еще надо? Показательная часть! Промокли, говоришь? Обсохнут. Мы, русские, все перенесем. Это, к сожалению, не только в анекдотах, а и в жизни так идет. Думаешь, не вижу дырявых палаток, не знаю, что уже два месяца в глаза не видят масло? Иль не приметил, на чем спят, чем укрываются? Все вижу. Да только не от меня эти беды. Говорим о них всюду. А толку нет… Слава Богу, что с основным порядок — в вашей части военная подготовка хорошая. Солдаты из части не дезертируют. У других, даже говорить неохота. Дедовщина заела. Родители жалобами засыпают. К вам за целый год ни одной проверки не посылали. Не было повода. Нынче это самый лучший показатель. Гордитесь, орлы!» — вздохнул Игорь. И добавил: — Американцы через две недели уехали, а мы остались. Со своими проблемами. Кто их разрешит и когда — не знаем. Но мои видели, те солдаты курили «Мальборо». Моим и на махорку нет денег. Те изо рта жвачку не вытаскивают. Наши забыли ее вкус. Те в увольнение по бабам бегут. Мои — на склады грузчиками, чтобы хоть на курево зашибить. Во, отдых!

— Игорь! Теперь всем тяжко. Ты посмотри на мой стаж и заработок. Разве не обидно? А с кого спросишь? Директорский оклад вслух сказать неприлично. Все равно, что выругаться. И тоже требовали, просили, говорили и все без результатов! И тоже все указывают наверх. Мол, от них надо требовать. Устали все…

— Устали не то слово. Вымотались. Это до чего доходит, что офицеры вскладчину покупают курево! До такого ни в одной стране мира не докатились военные. А нам еще надо защищать державу и рапортовать об успехах. Вытягиваться в струнку перед командованием, прикрывая пальцем латки на мундире. Иногда так хочется послать всех. Но надо доскрипеть до пенсии. Ведь столько лет жизни отдано армии. А сколько здоровья… Когда уйду на пенсию, устроюсь где-нибудь в колледже или в училище преподавателем. Будем с тобой вместе новое поколение растить. Но я своего сына не отдам в военное училище… Ни за что! Хватит в семье одного дурака!

— А может, дочь родится?

— Еще лучше. Только и в преподаватели не пущу ее.

— Почему? — удивилась Мария.

— Не хочу, чтоб жила чужими заботами, сидела на копеечной зарплате и состарилась над тетрадками. Выправлять чужие ошибки — дело неблагодарное. Самому бы их не натворить.

— Ты это о чем? — насторожилась Мария.

— Помнишь, двое моих друзей в гости к нам заходили? Так вот они оба поехали в Чечню. Конечно, не сами по себе. Но могли не лезть в пекло. Но не усидели. Попросились в Грозный. Их с радостью откомандировали. И на тебе! Валерка подорвался на растяжке.

— Он погиб? — испугалась Мария.

— На месте, сразу! И чего его понесло в тот подвал? Сын теперь сиротствовать станет. Ему двенадцать…

— Почему сиротствовать? Он с матерью?

— Нет. Жена от Валерки ушла давно. К другому. Сына оставила ему. И сказала: «Теперь поймешь, как мне с вами доставалось. Расти его, корми и одень на свою зарплату. Я больше не могу! Дурой была, когда за тебя замуж вышла. С военными не стоит связывать судьбу. Вы не годитесь в мужья и отцы…» Он отвел сына к матери. Но она у него совсем старая. Как переживет горе? Как жить станут? А ведь в Чечню он и сам попросился. Не с жиру. С отчаяния. Там платят. Вот и получил, — выдохнул тяжко. — А все жена! Она виновата! Если б не ее слова — не лез бы башкой в петлю. Теперь вот не воротишь. Ошибки дорого стоют. Не всякую исправишь. Я когда с сыном в школе поговорил, тоже хотел в Чечню попроситься. Но судьба подарила тебя. Потому жив. А ведь могло случиться, как у Валерки.

— Разве тебя могут послать в Чечню?

— А почему бы и нет, если сам попросился? Там инструкторы нужнее, чем здесь. Тем более за плечами опыт Афганистана! Они сродни чеченцам. Но я не прошусь. У меня семья, — успокоил жену, увидев, как побледнела.

— Игорь, а без просьб не имеют права отнять тебя от семьи и послать в Чечню?

— Всякое может случиться, смотря как сложится там обстановка. Но в любом случае в боях участие принимать не буду.

— А сколько тебе еще служить до пенсии?

— Два года. Ровно два года! После этого — снимаю мундир.

— Может, не пошлют тебя? — глянула с тревогой. Игорь лишь плечами пожал. Не стал врать, обнадеживать впустую. И предложил:

— Маша! Хватит переживать! А то еще до отправки десять раз Чечню переживешь. Может, минует меня. Тогда как воротишь день сегодняшний? А ведь все на ребенке отражается. Давай не будем заранее терзаться. Давай радоваться дню сегодняшнему. Ведь мы живы. Сегодня нас двое. Скоро будем втроем. Как-то выживем.

— Знаешь, Игорёшка, все время как-то выживали. Но почему всегда не было уверенности в завтрашнем дне? Почему с детства и доныне — вечный страх преследует? Мы как приговоренные к мукам. То с отцом — истерзались…

— А что с ним было? — спросил Игорь.

Десять лет дали ни за что!

— Десять лет! Ничего себе! В чем обвинили?

— Инакомыслящим посчитали. А он был обычным верующим человеком. И никогда не ходил на митинги и демонстрации, ни за кого не голосовал. И не ходил на ленинский субботник, не признавал воскресников. Жил по Божьему Завету, не нарушая Заповедей. Никого не обидел. Не выпивал, не курил. Ни с кем не скандалил. А его среди ночи из дома увели. Хотели ему шпионаж вклеить. Да не вышло. Он дальше своего города никуда не выезжал. Да и кто он был, чтоб заниматься шпионажем? Бухгалтер жилищной конторы! Смешно! Иль зарубежье стало бы интересоваться количеством туалетов, числом аварий иль зарплатой наших рабочих? Взбесило, что он никогда не голосовал и не ходил на демонстрации и субботники. О том написал негодяй с нашей улицы — в КГБ, Те взяли на заметку и поинтересовались на работе у отца, верны ли сведения? Их подтвердили. Вот тут-то и началось. Поначалу на отца устроили травлю. Дескать, почему не голосуешь никогда? На собрание его вытащили. И там его не только начальство, сантехники матом поливали. Мол, что из себя корчишь? Брезгуешь рядом с нами на демонстрацию пойти? А на субботник почему не появился? Короче, обозвали его по-всякому. Грозили уволить, выкинуть по статье. Но не нашли подходящей. Сколько проверок было, а ни одного замечания не сделали. Ни к чему не смогли придраться. И велели отцу подумать над своим поведением! Предупредили в последний раз. А он так и не пошел на демонстрацию. В другой бы раз его лишили премии. Но… он уже был под наблюдением органов. Самим под такое попадать не хотелось. И начальник жилищной конторы подтвердил, что отец наплевал на коллектив и живет по-прежнему…

Мария вздрогнула, вспомнив рассказы матери. И продолжила:

— Отца забрали в комитет госбезопасности в середине мая. А в июле был суд. Отца отправили в Воркуту долбить уголек. Он там и умер через два года. Сохранились лишь его письма. Мать так и не собрала денег на дорогу. А все хотела съездить в зону, на свиданье к отцу. Но не получалось. Даже не знаем, где его похоронили. О смерти отца сообщила администрация зоны. На том и все. Мать до конца жизни по нем плакала. И никому не простила случившегося. Будь она жива — никто из соседей не переступил бы порог дома. Она никому не верила. Она слишком любила отца. Ну, а я жила обычно, как все. Училась, дружила со всем классом. Была заводилой. Но к себе в дом, пока жила мать, никого не приводила. Она не верила даже врачам. Я никак не могла убедить ее ни в чем. Она обижалась на меня, что не живу, как отец. Ругала, будто я предала его память. Так длилось много лет. Я понимала и уважала чувства матери к отцу. Но повторить его судьбу — не хотела. Она сама не понимала, что не замки на доме не впустят горе, а только Бог! Мать обижалась на людей, на соседей. Но ведь испытание каждому дается тоже от Господа. Но не все его достойно переносят. Мне кажется, что отец умер тихо, никого не прокляв и не обругав. Без обид ушел, простив живым все их ошибки. Он выстрадал слишком много. Один — за всю семью. Неужели еще нам с тобой надо пройти через испытанья? Иль не хватило их?

Игорь ничего не ответил. Отвернулся к окну, за каким сгущались сумерки.

Мария родила сына в канун Рождества. Без осложнений. И назвала его Данилом. Игорь каждый день навещал их в роддоме. Радовался, что все обошлось благополучно. И через неделю привез жену с сыном домой.

Первое время их часто навещала Ульяна. Учила, как купать и пеленать малыша, как ухаживать за ним. Советовала окрестить мальчонку, что было сделано вскоре. Малыш рос спокойным. Ночами спал, не будил никого. Быстро научился узнавать своих.

Игорь даже пошутил как-то что если все дети будут такими, как Данилка, можно еще рожать не боясь.

Когда мальчонка уже начал вставать на ноги, Игорь радовался, что сын растет крепким. Часто разговаривал с ним, гулял с Данилкой во дворе.

И тот первым словом сказал: «Папа!»

Игорь обещал сыну, как только он вырастет, брать его с собой на рыбалку и охоту, научить кататься на коньках и на лыжах, водить машину. Он все уговаривал малыша расти поскорее. Будто предчувствовал что-то. И однажды вернулся со службы изменившимся до неузнаваемости. Лицо посерело, руки дрожали, голос охрип.

— В командировку отправляют, На три месяца, — выдавил трудно.

— Куда поедешь? — глянула с тревогой.

— Пока в Подмосковье. Срочников готовить для Чечни.

— Потом и сам с ними?

— Нет! — отвернулся от жены, не договаривая, скрывая, не желая тревожить, пугать жену.

— Когда отправляют вас?

— Завтра вечером. Думаю, надолго не застряну. Там молодых офицеров хватает. У меня скоро пенсия, — успокоил самого себя и начал собираться.

В этот вечер от чего-то забеспокоился Данил. Он никак не хотел отпускать отца, крепко держал его за шею, поднимая среди ночи, и плакал громко, как никогда.

Мария пыталась его успокоить, убаюкать, но тщетно. Данилка за всю ночь не сомкнул глаз.

— Зубы режутся, оттого кричит, — успокоила Ульяна. То же самое предположила участковый врач. Когда Игорь собрался уйти и взялся за рюкзак, Данилка поднял настоящий бунт. Он орал так, что прохожие оглядывались на дом.

— Сынок! Я скоро вернусь! Будь мужчиной! — поцеловал сына и вышел в двери.

Данилка еще с месяц реагировал на всякий стук, всматривался в лица соседей. Он ждал. И Мария успокоилась еще и потому, что от мужа регулярно приходили письма. Короткие, скупые, но такие долгожданные, необходимые семье.

Данилка через пару месяцев стал на ноги. Учился говорить. Подолгу возился с игрушками, любил сказки. Мария взялась готовить к школе соседских детей. Это отвлекало, скрашивало ожидание. Теперь она жила от письма до письма. И невольно выглядывала в окно на дорогу. А вдруг появится на ней Игорь? Но… Не приходил. Люди шли мимо. Чужие. Мария снова ждала. Вот и три месяца ми- нули. От мужа получила совсем короткое письмо: «Пока все нормально. Жив, здоров. Обо мне не тревожься. Береги себя и сына. Я очень люблю вас обоих. Целую. Игорь».

Женщина растерялась. Впервые в письме — ни слова о возвращении. И адрес на конверте иной. Какие-то цифры. И лишь присмотревшись, прочла: Чечня, Грозный…

Ей как-то сразу стало холодно. Мария упала на стул. На душу опустилась тяжесть. Женщина заплакала горько.

Сколько лет прожила она в одиночестве, робко мечтая о семье. А едва обзавелась ею — судьба посмеялась, разлучила. Когда теперь вернется домой Игорь?

А вечером, наревевшись, решила все же сходить к Ульяне.

«Да что тут такого? К ней все бабы города гадать ходят. А я чем хуже? Попрошу погадать на Игоря. Может, скажет правду?» — собрала сына и пошла к соседке. Та каких-то людей провожала. Давала советы. Увидев Марию, указала на дом, сказав короткое:

— Входи. Я сейчас…

Она и впрямь скоро вернулась. Глянув на Марию, головой покачала:

— Вовсе извелась баба! Зачем себя сушишь?

— Уля! Пропал мой Игорь в той проклятой Чечне. Никто не знает, жив иль погиб? Погадай на него! Очень прошу!

Ульяна многозначительно оглядела соседку:

— Эх-х! Все мы, бабы, одинаковы! — усмехнулась одними глазами и достала карты. Разложила их на столе. Нахмурилась. Глаза потемнели.

— Ну что? Правду говорить?

— Конечно.

— А выдержишь?

Мария втянула голову в плечи, ответила еле слышно:

— Выдержу…

— В неволе мужик твой! Скоро бумагу плохую про него получишь. Похоронку иль еще чего, уж и не знаю. Но то, что он живой, это точно.

— Когда ж вернется?

— Ишь, торопыга! Ить он в плену, нешто не дошло. Тяжко ему там. Болел. Изгаляются над им. Держут далеко от людей. Покуда нет просветов. Ждать надо. Встренитесь вы. Но не по скорой дороге. Не серчай, говорю лишь то, что карты показывают.

— Господи! Как дальше жить? На работу пора. А с ребенком как быть?

— Да просто! Фаина те полдня доглядит. А ты с ее дочкой займешься, подготовишь к школе. Так-то и поладите, — обронила Ульяна. И продолжила: — Покуда ребенок мал — заботы малые. А вот когда вырастет! Дай Бог, чтоб отец к тому времени вернулся. Мальцу мужичьи руки надобны, чтоб не свернул на склизкую тропку, не оступился б в потемках.

— Так долго ждать? — ахнула Мария.

— Сколько лет, как немца прогнали. А я своих и теперь жду. Кажется, скоро свидимся…

— Мне тоже так предстоит — ждать бесконечно?

— Кто знает? Это только Богу ведомо! Он едино не скажет. Но коли пощадит, счастье твое. Воротится твой сокол в дом, когда ему Господь дорогу, откроет. А ты не терзайся. Жди!

Вот так понемногу, не спеша решила готовить Данилку к школе. Теперь вечерами сын учился считать, запоминал буквы. И первым написал слово «папа»…

Мария все поняла — сын продолжает ждать. Она уже и не надеялась ни на что, как вдруг ей позвонили из военкомата:

— Мария Ивановна! Ваш муж сегодня ночью освобожден из плена. Завтра его доставят в госпиталь вместе с другими. После лечения он будет отправлен домой. Завтра вы получите официальное уведомление. И сможете навестить его уже в госпитале.

— Где? В каком городе?

— Здесь! У нас! Их привезут на самолете.

— Когда?

— Ожидаем завтра утром!

Мария не спала всю ночь.

«А вдруг ошиблись и перепутали?» — не верила в радость, свыклась с бедой.

Утром чуть свет побежала в военкомат. Там, кроме дежурного, — никого. До начала работы почти два часа.

— Чего пришли спозаранок? Какой самолет? Какие пленные? Ничего не знаю! Кто звонил, с того и спрашивайте! — ответил зло и поднял трубку звонящего телефона: — Что? С аэродрома? Да наших нет никого! Рабочий день с девяти! Что? Домашний номер военного комиссара? А кто его просит? Есть! — отчеканил в трубку номер и, глянув на Марию, выдохнул: — А вы, похоже, правы! — вытер потный лоб. Мария долго шла незнакомыми коридорами, пропахшими хлоркой, лекарствами. Им, казалось, не будет конца.

— Вот здесь они, все трое, — указала санитарка на дверь палаты. И, тихо постучав, пропустила Марию вперед. Женщина вошла, огляделась. Увидела на кроватях изможденных заросших людей. Она никак не могла узнать Игоря. Люди были похожими на дряхлых стариков, на скелеты, какие не потеряли единственную способность — видеть.

— Мария! Маша! Я здесь! — услышала тихий голос. И оглянувшись, подошла.

— Это я, Мария! Не узнала? Укатали Сивку крутые горки! Но я вернулся. Как обещал тебе!

— Игорь! — встала на колени перед кроватью.

— Чего плачешь? Я живой! Вернулся. Служба закончилась. Пост сдан. Подлечусь немного — и домой. На отдых. Теперь уж насовсем, навсегда. Свое сполна отдал. Перехожу в полное твое распоряжение — мой домашний старшина! Как мне тебя не хватало! — выкатилась на подушку одинокая слеза…