Прочитайте онлайн Сезон крови | Глава 6

Читать книгу Сезон крови
5116+2466
  • Автор:
  • Перевёл: Александра Дмитриевна Миронова
  • Год: 2018
  • Ознакомительный фрагмент книги

Глава 6

От шоссе до автосалона было меньше мили, он занимал большой участок возле берега, в самом конце бульвара, между громадным магазином автозапчастей и китайским рестораном. Напротив медленно рассыпалась давно заброшенная фабрика. Моя смена начиналась в одиннадцать вечера и длилась до семи утра, когда приходил владелец и салон начинал работу. Примерно раз в час я должен был обходить территорию, но большую часть времени предстояло провести за столом менеджера напротив центрального окна. Оттуда, несмотря на снег, который время от времени бросали в стекло порывы ветра, были отлично видны весь салон и значительная часть улицы за ним. Оружие в эту смену не требовалось, это было только к лучшему – я получал недостаточно для того, чтобы брать в руки пушку. При мне были дубинка и предоставленная компанией ручная рация, и обычно я проводил время за чтением какой-нибудь книжки или слушал переносное радио, которое всегда брал с собой. В случае чего мне полагалось только передать сообщение в полицию и предоставить им со всем разбираться. Я был нянькой для свалки машин, на которые и так никто бы не позарился, но снаряжался так, будто являлся кем-то бо́льшим, кем-то официальным.

Через улицу от затененной стоянки высилась пустая фабрика, одна из множества, засорявших город, – памятник временам, когда здесь, как и в Поттерс-Коув, цвела текстильная промышленность. Невероятных размеров строение заслоняло те остатки лунного света, что умудрялись пробиться сквозь порывы швырявшего снег ветра.

Зная, что мой начальник не будет на объездах, я прихватил с собой упаковку с шестью банками пива. Алкоголь меня расслаблял, и я надеялся, что он поможет забыть о кошмарах и о том, что сказал на записи Бернард. Но даже алкоголь не мог изгнать рыскавшие в моем мозгу мысли, потому что, как и кошмары, запись была нашим общим опытом. Теперь требовалось только понять ее смысл. Но опасность, что могла в ней заключаться, была куда больше всего, с чем нам приходилось сталкиваться до сих пор. Она была куда реальнее любого сна или предчувствия. Она была ощутимой. Не могли ли эти намеки оказаться всего лишь очередными байками, новыми выдумками Бернарда, или, лежа в своем подвале, он говорил правду?

Подумайте обо всех прошедших годах. Подумайте о тех случаях, когда что-то во мне казалось немного неправильным, как будто чуточку странным, как будто концы не совсем сходились с концами.

На дне спортивной сумки, которую я брал на каждую смену, имелся небольшой холодильник. Из него я вытащил банку пива, открыл ее и отпил.

Как бы мне хотелось рассказать вам правду о себе, о моих делах, но если вы хорошенько вдумаетесь и перестанете себе врать, то поймете, что ответы всегда были прямо перед вами.

Я представил себе Тони. Когда я уходил на работу, она спала, уютно свернувшись в постели. Как всегда, она казалась особенно прекрасной и умиротворенной во сне, будто ничто в мире ее не заботило. Вернувшись от Рика, я рассказал ей о записи, но опустил большую часть подробностей и преуменьшил значение признания. Она посчитала все это еще одной, последней выходкой Бернарда, и больше беспокоилась о моем самочувствии. Мы вместе устроились в кресле и смотрели телевизор, потом Тони легла в постель, и я гладил ее по волосам, как ей нравилось, пока она не уснула. Сидя на краю постели, я задумался, не было ли правды в том, что сказал Бернард?

Готов поспорить, теперь она понимает, что ей следовало связать свою жизнь с кем-нибудь другим.

Может быть, из-за этого у нас уже так давно не было нормального секса. Может быть, она любит меня, но уже много лет не влюблена в меня. Может быть, она боится забеременеть, и одна мысль о том, чтобы завести ребенка в браке вроде нашего, для нее невыносима. Может быть, она получает все необходимое с кем-то другим. Может быть, все так просто. А может, и нет. Может, мы обожаем друг друга, но у нас накопились проблемы, как у любой другой пары. И, может быть, эти проблемы не имеют особого значения, пока мы знаем, что никогда не оставим друг друга.

Я допил пиво и кинул пустую банку в сумку.

Подумайте обо всех прошедших годах…

* * *

Кроме редких важных эпизодов, имевших особое значение, наши детские годы вспоминались лишь смутно. Жизнь в Поттерс-Коув по большей части текла однообразно, здесь мало что менялось. В те времена еще существовало явное различие между «школьной» и «уличной» одеждой, но не было видеокассет, игровых приставок и кабельного телевидения, компьютеров, Интернета и электронной почты, сотовых телефонов, пейджеров и микроволновых печей. Самым замечательным образцом новейших технологий, который можно себе вообразить, был ручной калькулятор без провода. Дети играли на улице и редко смотрели телевизор, да и каналов тогда было всего семь (ну или девять-десять, считая те, что ловились на дециметровых частотах – если в доме стояла соответствующая антенна) – последнее поколение, которое росло не таким искушенным и не столь поглощенным технологиями. Конец эпохи невинности, иначе не скажешь.

Летом 1975 года мы все переживали несуразный переход к подростковому возрасту. В тринадцать мы, по сути, перестали считаться детьми, но не были и взрослыми, и еще несколько лет нам предстояло находиться в некоем промежуточном состоянии между двумя этими этапами.

Годом раньше президент Никсон ушел в отставку и была похищена Патти Херст. В январе три человека, Джон Митчелл, Гарри Холдеман и Джон Эрлихман, которые постоянно появлялись на экранах телевизоров из-за процесса, на который мы не обращали особого внимания, были признаны виновными в деле о скандале в Уотергейтском отеле и получили тюремные сроки от тридцати месяцев до восьми лет. В апреле наконец завершилась война во Вьетнаме, Сайгон сдался, и остатки американских войск возвратились домой.

Из-за Вьетнама и Уотергейта времена изменились, и даже мы в свои тринадцать лет это чувствовали. В каком-то смысле, оба события нанесли вред нашей человечности, все вокруг стало другим. Люди теперь смотрели на вещи иначе, с меньшим доверием и большим цинизмом. Ущерб был непоправимым, и – в печали, в радости и безразличии – страна никогда уже не стала прежней.

Но этим летом происходили события, куда более важные для большинства тринадцатилетних мальчишек. Бостонские «Ред Сокс» рвались все выше (и дошли до Мировой серии, но проиграли Цинциннати в душераздирающей итоговой игре). Мать Бернарда сводила нас на «Пролетая над гнездом кукушки» и «Собачий полдень», фильмы со «взрослым» рейтингом, но потом вышли «Челюсти» и стали самым классным и страшным из всего, что нам разрешалось смотреть. Даже в популярных местах пляжного отдыха вроде Поттерс-Коув и по всему полуострову Кейп-Код люди боялись соваться в воду; все беспрестанно высматривали акул-убийц и видели плавник за каждой волной.

В том же году президент Форд за семнадцать дней пережил два покушения, а потом еще и проиграл выборы Джимми Картеру в 1976-м.

Но о предыдущем лете, лете 1975 года, у меня осталось первое воспоминание, намекавшее, что Бернард был немного другим.

В нашей компании у Бернарда была самая молодая мать, и хотя все родители знали друг друга, но общались нечасто и особо не дружили. Она одна не работала. Когда-то Линда повредила спину и теперь получала государственные выплаты по инвалидности, хотя с нашей точки зрения с ней все было в порядке. Она много пила и редко выходила из дома днем, но несмотря на все проблемы, оставалась очень привлекательной женщиной, и в нашей компании считалась «классной» мамой. Практически каждые выходные Бернард проводил у кого-то из нас, пока его мать «развлекала» мужчин. Она встречала их в местных кабаках, куда частенько наведывалась, и предпочитала оставаться наедине со своими ухажерами. О таком положении дел знали все, но мы никогда это не обсуждали, так как Бернарда, казалось, все устраивало. Он смущался или расстраивался, только если об этом заговаривал кто-то посторонний.

Разумеется, благодаря своей внешности и поведению (среди прочего, летом она загорала в бикини на заднем дворе) Линда вскоре стала центральным действующим лицом практически всех мальчишеских фантазий, порожденных бурлившими гормонами, но при Бернарде мы всегда сдерживались. Он все равно знал, что мы пускали слюни на его мать, но, казалось, был слишком увлечен всеми прочими представительницами женского пола в городе, чтобы обращать на это внимание. Женщины нас только начали интересовать, правда, у Рика был сексуальный опыт – всего через несколько недель после тринадцатилетия он лишился девственности в компании с пятнадцатилетней болельщицей из старшей школы, с которой остальные не посмели бы даже заговорить.

Как всякий достойный главарь, Томми подходил к делу серьезнее и по большей части оставался в стороне от нашей одержимости. При этом мы отлично понимали, что уж он-то с легкостью нашел бы девушку «для этого», если бы захотел. Он был таким симпатичным, что это было почти нечестно, но, кажется, никогда не использовал внешность с выгодой для себя, как будто не вполне осознавая свои преимущества. Дональд все еще притворялся (по большей части ради нас), что женский пол представлял для него какой-то интерес, а мы с Бернардом плелись в условном хвосте и проводили большую часть дня, думая о девчонках, но едва ли решаясь к ним приблизиться.

В сентябре нам предстояло перейти в старшую школу, и уже через несколько месяцев у меня появятся кожаная куртка, бунтарское амплуа и первая настоящая подружка. Но тем летом я еще был прежним тощим, неуклюжим мальчишкой с круглосуточной эрекцией. Мой старший брат Кенни называл меня «стояком на ножках». Кенни был старше на пять лет – достаточно взрослым, чтобы понимать, что случилось с отцом, скучать по нему и мучиться. К тому времени, как я перешел в старшую школу, он уже закончил учебу и поступил на службу во флот. Он как будто ужасно неуютно чувствовал себя в роли старшего брата, и еще меньше хотел стать некоей заменой отцу, так что по большей части держался в стороне. И хотя он никогда не делал этого осознанно или со зла, я видел его как раз достаточно, чтобы скучать по нему, но при этом нередко ощущал себя единственным ребенком. Кенни вступил в военно-морской флот, оставив дом в конце лета 1975 года, и ни разу не свернул с выбранного пути. С этого момента мои воспоминания о старшем брате состояли по большей части из открыток из всех точек мира да одного-двух раз в год, когда мне удавалось с ним повидаться: он на пару дней заскакивал в город и тут же возвращался на корабль, чтобы отправиться к какому-нибудь далекому берегу.

Тем летом многое произошло, многое поменялось, и у меня было полно воспоминаний. Но этой ночью, в задрипанном автосалоне, при бледном свете ночников безопасности, попивая пиво и размышляя о прошлом, я сосредоточился на одном определенном дне.

* * *

Мы целеустремленно двигались через лес, быстро шагая по тропинке, пока не достигли уклона, а затем, примерно через пятьдесят ярдов, и просторной поляны. В середине, на круглом цементном основании стоял каменный очаг примерно пятнадцати футов высотой. В прошлые годы, когда этот клочок леса слыл популярным местом для отдыха, очаг был необходимым нарушением естественной обстановки: он обеспечивал защиту от костров, которые разводили слетавшиеся сюда толпы туристов. Но вокруг продавалось и застраивалось все больше участков, на другом конце города несколько лет назад появилась более современная площадка для палаток, и этот клочок леса оказался практически полностью забыт. Деревья здесь уже значительно поредели, дома подступали все ближе, но нас привлекало то, что совсем недалеко от центра города, в каких-то пяти минутах ходьбы, можно было оказаться в достаточно укромном месте.

Когда мы оказались у очага, я остановился, огляделся, чтобы убедиться, что вокруг не было свидетелей, затем кивнул Бернарду.

Он присел на корточки перед очагом, вытащил несколько камней, закрывавших устье, и сунул руку внутрь по самый локоть. Обратно он вытащил ее, уже сжимая журнал в прозрачной целлофановой обертке. У меня подскочило сердце. Так это правда! Бернард ничего не выдумывал.

– Вот же блин, – пробормотал я. – Это он?

Бернард отполз от очага и плюхнулся на плотную подстилку из сосновых игл. Его глаза быстро моргали за толстыми стеклами очков.

– Зацени.

Я сел рядом с ним. По краям обертки скопился водяной конденсат и земля.

– Сколько он уже тут лежит?

– Пару дней. – Бернард положил пакет на колени и принялся распаковывать журнал с такой осторожностью, будто держал в руках тонкий фарфор. – Я не рискнул оставлять его дома. Если бы мама его нашла, она бы взбесилась.

Бернард утверждал, что нашел журнал, по сравнению с которым «Плейбой» показался бы комиксом. Он не рассказывал о нем никому, кроме меня, по крайней мере, по его словам, – но ему никогда нельзя было вполне доверять. Вранье Бернарда никогда не было злонамеренным, но часто обильным, и из-за этого даже близкие друзья вроде меня не всегда были уверены, говорил ли он всю правду или приукрашивал. Поначалу я отнесся к его рассказу с большим подозрением: журнал настолько откровенный, что он не решался хранить его дома, даже не мог рассказать о нем никому, кроме самых близких друзей, таким он был непристойным, – все это было подозрительно похоже на обычные выдумки Бернарда. Но вот смотри-ка.

Я огляделся, внезапно осознав, что в лесу стояла необычайная тишина, которую нарушал лишь редкий крик птицы или отдаленный рев автомобиля, проносившегося по ближайшему шоссе.

– Надо обращаться с ним осторожно, потому что он не в лучшем состоянии. – Бернард достал журнал, судя по виду, очень старый, из полиэтиленовой обертки. На обложке красовалась черно-белая фотография блондинки, привязанной к деревянному креслу. На женщине были лифчик, трусики, чулки с поясом и туфли на высоком каблуке, а в рот было вставлено кожаное приспособление вроде лошадиных удил. На первый взгляд она была обычной моделью для какого-нибудь журнала с «детективными» рассказами или историями о «настоящих преступлениях», которые нам удавалось отыскать прежде. На их обложках, под пестрыми заголовками вроде «Сексуальный маньяк с ножом пытает прекрасных блондинок!» (или что-нибудь не менее кричащее), тоже всегда красовались полуобнаженные женщины. И все же с самого начала что-то в ней показалось мне иным. Выражение на лице этой женщины не казалось наигранным или притворным, как у других моделей. Она выглядела по-настоящему напуганной. Я быстро перевел взгляд на ярко-красные слова над фотографией: «СУЧКИ В ТЕЧКЕ». Обложка потрескалась в нескольких местах, поблекла от старости и завернулась по углам, и нигде на ней я не нашел ценника. Журнал был похож на любительский, обложка у него не была такой опрятной и глянцевой, как у тех, что лежали в магазинах и киосках.

– Ты просто не поверишь. – Смех Бернарда был скорее утробным, чем веселым. – Его издали в шестидесятых и, думаю, незаконно.

– Где ты его взял?

– У Чаки Динунцио.

– Ну разумеется.

– Я собирался купить еще один номер какого-нибудь «Пентхауза», но спросил, нет ли у него чего еще, ну, понимаешь, чего получше, где девицы что-нибудь делают, а не просто лежат. Порнухи.

– Идиот, я знаю, как это называется.

Бернард ухмыльнулся.

– Короче, Чаки сказал, что у него есть кое-что подпольное, журналы его папаши. Целые стопки этого добра свалены в подвале под всяким хламом. Он мне показал, где это, и разрешил в них порыться. Не поверишь, я так боялся, что вот-вот заявится его папаша, но Чаки сказал, что журналы лежат там уже так давно, что старик, наверное, даже забыл о них. Короче, я их быстренько перебрал и взял один. Не знал даже, что в нем, пока не сел потом, чтобы заценить, а тогда… о-о-о-о да-а-а-а!

Я легонько толкнул его локтем и рассмеялся.

– Чесслово, Бернард, ты такой балбес.

Он тоже рассмеялся, но быстро стал серьезным.

– Да, Чаки сказал, что, если нас застукают с этим журналом, мы реально попали.

Я пожал плечами.

– Чаки Динунцио просто кретин.

– И этот журнал был дороже остальных, – сказал Бернард, как будто не слышал меня. – Двадцать баксов.

– Двадцать баксов? Откуда ты взял столько денег?

– Стянул у мамы из сумочки.

– Болван, таких денег она точно хватится.

– Она уже спросила, не я ли их взял, – сказал он, улыбаясь. – Я просто сказал нет, и она мне поверила.

Я покачал головой.

– Ну ты псих.

– Эй, ты только никому не говори про журнал, ладно? Если Чаки прознает, что я кому-то рассказал, откуда его взял, они с ДиДжи меня убьют.

Чаки Динунцио был коротышкой в стильных черных очках, с зализанными назад волосами. Он носил вельветовые джинсы «Левайс» и узкие галстуки и был местной легендой. Родившись в семье сидельцев, Чаки, судя по всему, собирался следовать тем же путем. Он был на год старше нас и, сколько мы себя помнили, держал что-то вроде местного черного рынка. Какой бы предмет ни был нам нужен, он либо уже был у Чаки, либо тот знал, где его можно достать. Если у него ничего не выходило, в дело вступал его лучший друг и подельник, ДиДжи Яблонский, парень невероятных размеров, но почти что умственно отсталый. Он был единственным шестнадцатилетним парнем в начальных классах старшей школы. ДиДжи служил Чаки физической поддержкой, когда сделка срывалась или «покупатели» вели себя неуважительно. По большей части Чаки торговал сигаретами, журналами «Плейбой» и «Пентхауз», пивом, карманными и охотничьими ножами – и даже билетами на концерты, когда мы перешли в старшую школу. Если мы хотели заполучить что-то, чего не могли достать сами, Чаки Динунцио всегда был готов прийти на помощь.

Впрочем, это казалось немного чересчур даже для Чаки.

– Да не стану я никому ничего рассказывать, – пробормотал я.

Бернард осторожно отвернул обложку, и я увидел на странице по-разному сгруппированные фотографии. Все они были черно-белыми и сериями продолжали тему, начатую на обложке. Та же женщина привязана к креслу, фотография с близкого расстояния, на темном фоне без глубины, как будто все снималось перед растянутым от пола до потолка черным полотнищем. Мой взгляд медленно перемещался от кадра к кадру, и каждый казался хуже предыдущего. К женщине присоединился толстый мужчина без рубашки, но в кожаной маске, и встал у стола, на котором были разбросаны какие-то странные приспособления и пыточные принадлежности. В первой последовательности он угрожающе нависал над женщиной, затем последовал ряд, в котором он держал ее за подбородок и раз за разом бил по лицу.

– Херня какая-то, – сказал я. Журнал уже теперь производил на меня действие, обратное обычному. Одно дело – голая женщина, но тут было что-то мрачное и уродливое, и вовсе не завлекательное.

– Не, – выдохнул Бернард, – погоди.

Он перевернул страницу, и хотя что-то подсказывало мне не смотреть, я взглянул.

Мужчина срезал с женщины бюстгальтер и позволил ему упасть на пол. Затем он начал трогать ее, а она кричала и пыталась вывернуться. На последней фотографии на странице мужчина стоял возле стола. В одной руке он держал странное металлическое приспособление с длинной резиновой трубкой, пальцем другой угрожающе указывал на связанную и перепуганную женщину.

– А это что такое? – Я сглотнул так сильно, что почувствовал боль.

Бернард посмотрел на меня и улыбнулся. Его тощая грудь вздымалась быстрее, чем раньше, от стекол очков отражались яркие солнечные лучи.

– Знаешь, что такое клизма?

Я знал, но мне потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, как именно она работает.

– Господи, – наконец произнес я, – он же не собирается это делать, правда?

Бернард торопливо закивал, его лицо раскраснелось, но не от солнца. Он перевернул страницу.

– Сначала она выглядит такой испуганной, – сказал он, медленно переводя взгляд на журнал, – но когда он начинает, ей нравится, видишь?

– А блин, какая мерзость! – Побоявшись, что меня вот-вот стошнит, я с трудом поднялся на ноги и стряхнул с брюк сосновые иголки. – Зачем мне вообще на это смотреть?

– Ей нравится, – повторил он. – Смотри, на последней странице он ее отвязывает, и она…

– Чувак, ты совсем спятил, – сказал я, изобразив беспечный смех.

Выражение его лица как-то изменилось, и он едва заметно пожал плечами.

– Но сиськи клевые, а?

Я кивнул.

– Да, наверное.

– Наверное?

– Да ну на фиг, она теперь, наверное, старше моей бабушки.

Он закрыл журнал и вернул его в пакет.

– Как думаешь, сиськи у Джулии Хендерсон такие же клевые?

– Не такие здоровые, как у этой, – сказал я, с облегчением наблюдая за тем, как он убирает журнал. – Но наверняка куда клевее.

Джулия Хендерсон была сногсшибательной девятнадцатилетней старшей сестрой нашего одноклассника, Брайана. Все живые обитатели мужеского пола вожделели ее, и мы не были исключением. В довершение всего, почти каждый вечер Джулия пробегала по городу в невероятно коротких шортиках и крошечной маечке, так что для нас не было ничего необычного в том, чтобы бросить все дела и оказаться на улице, как раз когда она пробегала мимо. Это простое событие длилось от силы пятнадцать секунд, но порождало бесчисленные обсуждения всего, что касалось Джулии, – разумеется, по большей части невероятно непристойные, – лишь разжигая пламень наших эротических фантазий.

Бернард подполз к очагу и затолкал журнал в пластиковом пакете глубоко внутрь, затем вернул камни на место. Поднявшись на ноги, он спрыгнул с цементного постамента и встал рядом со мной.

– Ты в курсе, что она тут пробегает, да?

Я этого не знал, но не хотел показаться невеждой в том, что касалось ее маршрута.

– Ну да.

– Иногда я прячусь за очагом и наблюдаю, как она пробегает мимо.

– Ну ты и извращенец.

– Ну что поделать, если я не гомик вроде тебя.

– Заткнись, козел. – Я толкнул его, в шутку и не слишком сильно. – Получается, что я гомик только потому, что не прячусь в лесу и не дрочу, подглядывая за тем, как бегает какая-то девица?

Бернард слегка пожал плечами и рассмеялся, потом поправил очки.

– Ты подсматриваешь за ней так же, как все остальные.

– Да, но не здесь же. В смысле, если я оказываюсь на улице и…

– Если? Ага, рассказывай!

– Ладно, я выхожу из дому, когда она пробегает мимо, ну и что? – Теперь мы уже оба смеялись, но хотя я и чувствовал себя получше, у меня в памяти то и дело всплывали картинки из журнала. – Я смотрю на нее, улыбаюсь, она, как обычно, не обращает на меня внимания и пробегает мимо. Я ухожу обратно домой, и все. Я не поджидаю ее в лесу как какой-нибудь рукоблуд.

Бернард взглянул на меня так, будто занимавшие его мысли были куда важнее, чем ответ на мои оскорбления.

– Знаешь, – негромко сказал он, – если бы я хотел что-нибудь с ней сделать… это отличное место.

– Ага, я уверен, что Джулии прям не терпится прийти сюда и потрахаться с тобой, Бернард. Наверное, сидит сейчас дома и прям трогает себя, вся извелась, мечтая об этом.

Я ожидал, что он рассмеется, но он оставался серьезным.

– Может быть, поначалу она и не захочет.

– Скорее уж никогда. Слушай, если ты окажешься последним парнем на планете, она, наверное, станет лесбиянкой.

– Кретин, я серьезно. Сам знаешь, в сентябре она уедет в колледж.

– И что?

– А то, что если мы собираемся что-то с ней сделать, то надо делать это до конца лета.

– Бернард, послушай меня. Джулия Хендерсон не согласится ничего с тобой делать. Очнись, она, наверное, даже не знает о твоем существовании.

Он прошел к тропинке из леса, потом остановился и посмотрел на меня.

– Я говорил об этом с Риком.

– О Джулии Хендерсон?

– Ага. Он сказал, что было бы прикольно однажды подсторожить ее тут, когда она пробегает мимо, и один из нас мог бы задержать ее и заговорить с ней. – Он снова улыбался, как будто шутил. – А потом другой мог бы подкрасться сзади и быстренько стянуть с нее шорты. Она бы очень смутилась и все такое, но мы бы все там увидели.

Я подошел ближе, и мне в глаза ударил луч света, заставив прищуриться.

– Это Рик сказал?

Бернард кивнул.

– Понимаешь, тогда, если она разозлится, мы просто развернемся и убежим, как будто все это в шутку… но если не разозлится, тогда мы можем попробовать что-то еще и посмотреть, что из этого выйдет.

– Это все Рик сказал?

– Да.

Еще одна ложь Бернарда.

– Ты гонишь.

– Через пару минут мы подойдем к его дому, – напомнил он. – Сам спроси.

– У вас из-за этого могут быть большие неприятности. Серьезно.

– Она никому не расскажет. – Бернард прищурился. – Они никогда не рассказывают.

От тона его голоса у меня свело мышцы живота.

– Ты о чем вообще?

– Девчонки обычно не рассказывают, если с ними случается что-нибудь такое, – сказал он.

– Тебе-то откуда знать?

– Видел передачу по телику. Там говорили.

– Да без разницы. Я бы никогда ничего такого не сделал, – заявил ему я, все еще не понимая, говорит ли он всерьез.

– Тебе не хотелось бы сделать это с Джулией Хендерсон?

– Хотелось бы, но… Но, блин, я хочу, чтобы ей тоже хотелось. Если она не хочет, то это нападение, изнасилование, вот что.

– Ну и что?

– Ну и то, что я не хочу ее насиловать, ты что, совсем больной?

– Но если она ничего не расскажет и никто не узнает… Тогда бы ты хотел?

– Она будет знать, – ответил я. – Я буду знать.

– Она будет знать, – передразнил он тоненьким голоском, прижимая руки к груди, как будто умирал. – Я буду знать! Я буду знать!

– Ну ты и козел. – Я рассмеялся и в шутку ударил его кулаком. – Я думал, ты всерьез.

– А может, и всерьез.

– Ага, а может, и нет, – сказал я, и мы вместе развернулись и пошли из леса. – Кроме того, ты же такой педик, что все равно не знаешь, что делать с девчонкой.

– Как скажешь, гомячок.

Наш смех разносился среди деревьев. По дороге из леса мы, по обычаю большинства мальчишек этого возраста, продолжали обмениваться гомофобными фразочками и бесконечно изобретательными непристойностями. В этом смысле мои воспоминания о том вечере ничем не отличались. Бернард никогда больше не говорил со мной о том, чтобы подстеречь Джулию Хендерсон в лесу, и я выбросил ее из головы как еще одну его фантазию.

Но теперь я задавался вопросом, чем было это безобидное, казалось бы, подростковое обсуждение за порнографическим журналом? Пытался ли Бернард, как и мы все, просто разобраться с собственными пробуждавшимися сексуальными позывами, смущением и вожделением, болтал с обычной мальчишеской самоуверенностью и бравировал тем, к чему не испытывал интереса? Или это был знак, который я пропустил, предупреждение о том, что даже тогда в нем существовало нечто иное? Нечто темное, нездоровое… смертоносное?

Конец ознакомительного фрагмента.
Купить книгу со скидкой Вы можете по ссылкам ниже.