Прочитайте онлайн Штрафной удар | Глава пятая

Читать книгу Штрафной удар
2216+1532
  • Автор:

Глава пятая

17 февраля

— Денис, — сказал Филя, войдя в офис «Глории» с удрученным видом, — мимо кассы.

— То есть?

— Овсянников — это не наш клиент.

— Да говори яснее!

— Куда уж яснее, — разозлился Филя, — говорю тебе, это потеря времени, он же форменный псих! Весь день по докторам разъезжает. А я, получается, за ним. Вот смотри, я все записал. А подъехал к его дому к шести утра, чтобы не проворонить, хотя уверенности в том, что он дома, не было. Как ты инструктировал, по телефону я не звонил. Просто ждал. Почти два часа, заметь.

— Заметил.

— Через два часа объект вышел из дома. В десять ноль-ноль приехал на базу в Толстопальцево. Тренировался с основным составом команды до тринадцати тридцати. В четырнадцать ноль-ноль уехал из Толстопальцева в Москву. В пятнадцать десять был в Институте Сербского…

— Это же психушка, — заметил Макс, не отрываясь от компьютера.

— А я о чем. Он там был на приеме у психиатра, своего заметь, лечащего врача.

— Как ты это узнал? — поинтересовался Денис.

— А хорошенькие барышни в регистратуре зачем, по-твоему, сидят? Дальше слушай. В шестнадцать пятьдесят отправился в ЦКБ, где пробыл недолго, до шести вечера. Там, кого он посетил, я не знаю. Потом еще была, — Филя заглянул в блокнот, — поликлиника номер два имени Семашко, потом он зубы лечил… И наконец, на десерт навестил спортивного астролога Хмару.

— Это еще кто такой?! — выпучил глаза Денис.

— Не такой, а такая. Спортивная гадалка. Очень почтенная тетенька, как я выяснил, в прошлом спортивный доктор, но сейчас, судя по тому, какие машины у нее во дворе припаркованы, живет гораздо лучше, чем в прошлом. У нее многие известные спортсмены консультируются. Короче говоря, Овсянников этот — неврастеник просто, вот и все. Что теперь, чего делать-то будем, шеф?

— Нам самим теперь впору к этой Хмаре обращаться, — пробормотал Денис. Он не говорил Филе о повышенной мнительности Овсянникова, и то, что Филя сам сделал такой вывод, красноречиво свидетельствовало об одном: Овсянников не прятался от Дениса, просто у нервного и мнительного футболиста не было времени, слишком многих докторов приходилось ему за день объезжать.

— А что! — оживился и Филя. — Конструктивная идея!

— Совсем обалдели?! — разозлился Денис. — Макс, проверь-ка лучше, всплывала ли в дальнейшем информация о переходе Комарова в испанский клуб.

— Проверял уже. Не всплывала.

— Ни в каком виде? Ни с измененной ценой, ни с названием клуба? Это архиважно!

— Да говорю же тебе, Дэн, больше ничего, как отрезало. Что я, не понимаю, что ли?! — возмутился Макс. — Как будто то, первое сообщение из партизанского отряда на Большую землю.

— А потом у них рацию разбомбили, — подсказал Филя.

— Точно, — кивнул Макс.

— Ну-ну.

Испанская газета выдает эту информацию за пять недель до того, как в Москве разразился скандал! До того как Комаров говорит с Рыбаком о своем желании играть в Европе! До того как братья Комаровы присылают в офис «Буревестника» факс о своем разрыве с футбольным клубом и одновременно оповещают об этом средства массовой информации! Феноменальное предвидение. У них там что, прорицатели работают? Нострадамусы с вангами?! И с хмарами?

Или, может быть, все гораздо банальней? Может, Комаров стал по-тихому договариваться с мадридским клубом (каким, кстати?), а сведения об этом каким-то образом просочились в печать?

В прошлом году футболисты «Буревестника» готовились к сезону как раз в Испании. Это кто-то Денису говорил… Да Вероника же и говорила, Рябова, тоже ездила туда. Вполне с Комаровым там мог кто-то навести мосты.

Денис хотел позвонить в Толстопальцево, попросил прислать какую-нибудь информацию об этой поездке. Но, взяв трубку в руку, набрал номер Вероники. Может, она там грустит одна дома, стоит женщину отвлечь от неприятных мыслей. Хотя вряд ли она грустит, вряд ли одна и вряд ли вообще дома. Оказалось, однако, дома.

— Это не в прошлом году было, — сразу же поправила Вероника, — а в позапрошлом! В декабре две тысячи первого.

— Но Комарова тогда еще не было в команде, верно?

— Кажется, нет. Это было классно, — вздохнула Вероника. — Так весело. Просто здорово. У них такие праздники, у этих испанцев, забавные зимой, прямо как у нас весной, но и то сказать, там же и погода в декабре как у нас в апреле, если не лучше… А еще… — оживилась Рябова, ударившись в воспоминания, но Денис прервал этот поток сознания:

— Что вы хотите этим сказать?

— Простите?

— Вот эта фраза насчет забавных праздников — что она значит?

— Ну… например, я точно не помню, двадцать восьмого, кажется, декабря в Испании отмечают как День невинных.

— Что значит этот День невинных?

— Как наше первое апреля. Испанцы вовсю дурачат друг друга.

— Вот как, — упавшим голосом пробормотал Денис. — Вы нам очень помогли… Макс, — крикнул он, — ну-ка посмотри, что в этот день еще было в испанских газетах.

Молчание было ему ответом. И еще мерный храп. Филя никогда не храпел.

— Макс, ты спишь?! — зарычал Денис, не вставая тем не менее из-за стола.

— Теперь нет, — тут же ровным голосом сказал Макс.

— Есть работа. Прошерсти испанские спортивные газеты за двадцать восьмое декабря.

— Я это уже делал, Дэн, — напомнил Макс.

— Проверь еще раз, — с нажимом сказал Денис. — Если найдешь что-то необычное, сразу свистни.

Макс «свистнул» сорок минут спустя и виноватым голосом зачитал следующие выдержки из итальянской прессы:

— Газета «Марка» сообщила, что по достоверной информации, президент Бразилии позвонил президенту «Реала» и попросил срочно отпустить Роналдо на карнавал в Рио-де-Жанейро.

— Дальше, — сказал Денис.

— Газета «Спорт»: президент «Барселоны» поставил подпись под коллективным письмом, требуя вотума недоверия… самому себе.

— Дальше, — сказал Денис.

— «Мундо депортиво» выдумала китайского защитника Журдэна, которого «Барса» якобы купила за бесценок. Китаец поселился в китайском квартале, настойчиво изучает испанский и вот-вот заговорит на нем так же хорошо, как президент клуба на… китайском».

— Все понятно, — прокомментировал Денис. — Это розыгрыши. Первоапрельские шутки.

— Двадцативосьмидекабрьские, — поправил Макс. — Нас поимели.

Э-эх, не те, не те времена! Денег много, а порядку мало.

Администратор «Буревестника» Виктор Палыч Евсеев пребывал на своей славной должности без малого тридцать пять лет. И, положа руку на сердце, он мог сказать, что знал и лучшие времена. Нет, в материальном плане на сегодняшнюю жизнь ему грех было жаловаться, о таком сервисе в шестидесятые, скажем, годы можно было только мечтать. Условия что для тренировок у футболистов, что для деловой работы у этого… как его… у менеджмента превосходные. И все же нет-нет, а ныло сердце у Виктора Палыча, когда он смотрел иной раз на пожелтевшие от времени фотографии. Какие были футболисты! Какие имена!

Хотя, кто знает, Виктор Палыч был не догматик и не консерватор, он вполне допускал, что через пару десятилетий какой-нибудь его преемник будет так же грустить и предаваться ностальгии по романтическим временам начала двадцать первого века… И все же, все же! Не сравнить. Какие были люди тогда (даже не о «футбольщиках» речь), какие человеки обращались к нему лично, Виктору Палычу Евсееву, с деликатнейшей просьбой помочь с билетом на центральную трибуну! Известные писатели, знаменитые артисты, и никому не известные секретные академики болели за «Буревестник»! Звонили Виктору Палычу, как своему старому и преданному другу (а ведь так оно и было!), и Виктор Палыч, их старый и преданный друг, лично отводил на трибуну, и они там не гнушались общества простых болельщиков, истинных любителей футбола, сидели и лузгали семечки вместе со всеми. А однажды приехал… Гагарин.

Виктор Палыч не поверил, когда ему сказали, и не стал проверять, но слух повторился, и тогда администратор разом вспотел и понесся по гаревой дорожке, безошибочно чуя носом, зачем побежал — даже и сам не знал, все равно не смог ведь добраться до космонавта номер один, потому что толпа вокруг него мигом собралась неимоверная, и капитаны обеих команд не стали разыгрывать в орел-решку, кому начинать и где чьи ворота, а тоже повели своих партнеров к той трибуне — засвидетельствовать уважение. И только одинокий судья в длинных черных трусах остался на поле и беспомощно вертел головой, не понимая, что происходит… Эх, были времена… А сейчас что? Денег много, а порядку мало. Но об этом он уже думал вроде бы. Как говорит внучка, повторенье — мать ученья и отец маразма.

Виктор Палыч Евсеев встряхнулся и поднял глаза на этого назойливого молодого человека небольшого росточка, пытаясь сосредоточиться и понять, что же от него хотят. Хотя чего могут хотеть от старого администратора? Конечно, парочку билетов на хорошие места. Халявщики несчастные. Сейчас начнет ссылаться на важное какое-нибудь знакомство и сыпать фамилиями.

Да, но с другой стороны, теперь-то, в середине февраля, это было как-то неуместно. Разве что речь идет об абонементе? Да нет, все равно не похоже, уж больно несолидного вида клиент. «Клиент» между тем болтал что-то не переставая. Евсеев сделал прерывающее движение рукой и внушительно сказал:

— Итак, молодой человек?

— Вот я и говорю, — тарахтел Филипп Агеев (а был это, разумеется, он в кабинете администратора «Буревестника»). — Ведь можно же как-то это определить? Неужели у вас никаких следов не остается и вы не фиксируете, кого и куда сажаете. То есть, — тут он засмеялся, — рассаживаете, конечно, рассаживаете — не сажаете.

Филя пытался разыскать друзей Деревянко, для которых тот доставал контрамарки. Денис отмахнулся от этой идеи как от неперспективной и чрезмерно сложной с самого начала. Но Филя был опытный сыскарь, и он хорошо знал, что не бывает сложных решений. Сложные выводы почти всегда надуманные и высосанные из пальца. Демидыч был занят слежкой за квартирой Комарова и его девушки. А Филя по большому счету бил баклуши, а значит, у него были развязаны руки для поисков простых решений.

…До Евсеева наконец дошло, что расхлябанный молодой человек — частный сыщик, действующий с ведома президента клуба. Почему-то это его расстроило, и Виктор Палыч поджал нижнюю губу.

— Все мы фиксируем, — сухо сказал он.

— Ага! — обрадовался Филя. — Значит, у нас просто недопонимание!

— Недопонимание?

— Ну да! Ведь вы сказали моему шефу по телефону, что Деревянко лично забирал билеты, а для кого — неизвестно.

Теперь Евсеев уже окончательно сообразил, о чем идет речь: об этом загадочном водителе покойного тренера Рябова. И Евсееву стало неприятно, что его об этом расспрашивают. Рябова он недолюбливал. Рябов был пришлый человек. В прежние, союзные, времена он никогда не имел отношения к Команде. (Именно так про себя называл Евсеев «Буревестник».) Еще будучи действующим футболистом, Рябов играл за другие клубы, а когда стал тренером, тоже работал в других местах. И вот несколько лет назад Рыбак решил позвать в Команду этого сумасброда. И началось! Запросы у нового тренера оказались несусветные. То новую базу ему подавай, то стадион ремонтируй, то заслуженных ветеранов из Команды отчисляй, то мальчишек каких-то зеленых покупай! А уж какие им деньжищи-то платят, это ж в голове не укладывается. Нет, была бы воля Виктора Палыча, он бы так рассудил: ты поиграй сперва за Команду бесплатно, побегай на сборах в Ялте по мокрой галечке, коленки в кровь порасшибай, ревматизмом обзаведись, а уж к тридцати годкам можно и о зарплате заикаться. А то что же это получается? Игроков и так бесплатно кормят, поят, квартиры им предоставляют, машины, оказывают великую честь, разрешая играть не за кого-нибудь там, а за Команду, так еще им и деньги за это платить?!

Говорят, что будто при Рябове Команда заиграла, говорят, что он открыл новый яркий талант — этого вот самого Комарова. Так, положим, неизвестно еще, как бы Команда играла без Рябова, может, и получше нынешнего, а что касаемо Комарова, так тут вообще рано судить, подумаешь, неполный сезон пацан отыграл, а уже туда же — звезда, прости господи! Видал Виктор Палыч на своем веку настоящих звезд. Таких, которым болельщики их деревянные чемоданчики до автобуса несли, а не тех, кто заграничную валюту в ночных клубах просаживает. Не любил, в общем, Виктор Палыч Рябова, и хоть не мог он себе впрямую признаться, но выходило так, что эта его антипатия переворачивалась по отношению к человеку, который, как поговаривали, и отправил заносчивого тренера на тот свет, на этого самого Деревянку. Виктор Палыч не знал, конечно, с каких таких пирогов Рябова укокошили, но, надо полагать, было за что. И слава богу, что этот беспокойный человек убрался из Команды подальше. Не надо нам тут таких.

— Ну так как же? — назойливо твердил молодой сыщик. — Как же было с контрамаркой-то?

— Молча, — отрезал Виктор Палыч. — Водитель тренера — работник клуба. Пришел, попросил. Имел право. Больше ничего не знаю. Не отрывайте от работы.

Филя уже давно понял, с кем имеет дело. Ну ладно же, вохровская твоя душонка, решил он, зайдем по-другому. Прошло время быть хорошим полицейским, пришло время быть полицейским скверным.

— А ну не врать! — заорал Филя. — Водитель Рябова, господин Деревянко, никогда не числился сотрудником «Буревестника», он нанимался на работу лично Рябовым! А раз так, то, значит, передавая ему контрамарку, вы совершали должностное преступление!!! — Во загнул, подумал Филя и треснул кулаком по столешнице.

Надо признать, удар получился. Даже стакан выскочил из подстаканника, и остатки чая выплеснулись на какие-то деловые бумаги. Это подняло Филе настроение и добавило уверенности, тем более что глаза администратора Евсеева чуть не вылезли из орбит, а руки против его воли вытянулись по швам.

— Немедленно, слышите, сию секунду мне список всех, кто получил в тот день контрамарки! — зашипел Филя, мысленно любуясь собой со стороны. — А из него вычлените другой — тех, кто получил билеты на места рядом с Деревянко.

«Офис» фан-клуба «Буревестника» представлял собой обыкновенную квартиру, хозяин которой и был, собственно говоря, президентом фан-клуба.

Президентов развелось, бурчал Филя, поднимаясь по ступенькам на шестой этаж, оба лифта в шестнадцатиэтажке не работали. Филя ожидал увидеть полусумасшедших подростков, распевающих футбольные четверостишия и коллективно же нюхающих клей. Оказалось, болельщики «Буревестника» — вполне респектабельные граждане. Правда, когда открывший дверь молодой человек представился Гарринчей, Филя все же почувствовал себя неуютно, но ненадолго.

Это и был президент фан-клуба «Буревестника». Только на трибунах Гарринча превращался в страстного зрителя, а в миру был зубным врачом, и, судя по обстановке, преуспевающим. Гарринче было около тридцати, у него был собственный частный прием, две любовницы и охотничья такса, с которой он ходил на лисиц. Гарринча утверждал, что пес отменно разбирается в футболе, но все же на стадион его с собой не брал — не разрешается. Это единственное, что несколько расстраивало Гарринчу, но он забывался в общественной работе: прочищал мозги юным футбольным хулиганам и учил их правильно болеть.

— А как правильно-то? — спросил Филя. — Петарды с трибун не запускать?

— Нет, петарды — это святое дело, — возразил Гарринча. — Правильно — это без ущерба своему ближнему. Моральный ущерб нанести команде противника — самое милое дело для истинного болельщика. А вот физический — это уже уголовщина, это у нас не приветствуется.

— А кресла на трибунах разве не вы выворачиваете? — наобум сказал Филя. Надо же было как-то поддерживать разговор.

— С чего вы взяли? — покраснел Гарринча.

Значит, рыльце было в пушку. Впрочем, Филю это не особенно-то и волновало. Его волновало, кто сидел в фанатском секторе в последнем матче сезона — 19 ноября прошлого года, когда «Буревестник» боролся за серебряные медали. Дело в том, что Деревянко получил контрамарки на три места именно туда. Объяснялось это просто: поскольку администратор Евсеев покойного тренера Рябова, как выяснилось, терпеть не мог, он и дал ему билеты в фанатский сектор, просто так, из вредности и нелюбви к человечеству. Руководство ФК «Буревестник» после нескольких неприятных инцидентов на трибунах с участием ОМОНа пыталось наладить неформальный контакт с Гарринчей и его соратниками и выделяло им льготные билеты всегда в одном и том же секторе.

— Мы легалы, — объяснил Гарринча, угощая Филю фирменным коктейлем «Песня о „Буревестнике“ (горькая настойка „Зверобой“, грейпфрутовый сок), — никаких драк, битых витрин, перевернутых автомобилей. Мы выплескиваемся только на стадионе.

— Есть, значит, и нелегалы? — уточнил Филя.

— Само собой, их навалом. Для этих футбол не главное. Но это еще что, — сказал Гарринча. — Вот, например, секта Марадонны.

— Подумаешь, — пожал плечами Филя. — У него таких фан-клубов по всему миру тысячи, наверно.

— Не, — возразил Гарринча. — То фан-клубы, а то секта, натуральная! Ее какой-то аргентинский журналист соорудил. Спортивный. Все как положено: создал учение, собрал прихожан. У них своя библия — автобиография Марадонны, свои десять заповедей: «футбол превыше всего», «безграничная любовь к Диего», «нести слово Диего в народ», «регулярно посещать проповеди Диего», «именем Диего назвать своего сына»… представляете?!

— Клиника, — покачал головой Филя.

— Вот именно. Давайте за «Буревестник»! — Гарринча поднял бокал.

Через полчаса Филя, сыпавший налево и направо футбольными словечками и фамилиями, вполне уже втерся в доверие к президенту фан-клуба. Особенно подкупил он его тем, что всячески выражал свою неприязнь к главным и историческим соперникам «Буревестника» — киевскому «Восходу». Оба помечтали о том, когда и «Буревестник» и «Восход» попадут в одну подгруппу Лиги чемпионов — и вот тогда-то от заносчивых киевлян не останется и мокрого места. Перешли на «ты». Филя стал называть Гарринчу Гариком.

— А помнишь последнюю игру, Гарик? — спросил Филя.

— В Лиге чемпионов или во внутреннем чемпионате?

— А какую помнишь?

— Да я все помню, — запальчиво заявил Гарринча. — Я все игры помню! Я всю статистику помню! Я все мячи помню! Я помню, кто когда на замену выходил!

Филя слегка испугался. Кажется, он переоценил нормальность своего нового приятеля. Но все же решил идти ва-банк.

— Может, ты и зрителей на трибунах поименно помнишь? Все сорок тысяч?

— На последней игре чемпионата было двадцать шесть тысяч! — отчеканил Гарринча.

— Ну ты даешь, — искренне восхитился Филя. — А помнишь, кто с тобой в одном секторе сидел?

Физиономия у Гарринчи сделалась подозрительной.

— Я что-то не пойму, — сказал он, — ты пришел в клуб вступать или допрос мне учинять?

— Я готов, — немедленно заявил Филя. — Что нужно сделать? Воспроизвести по памяти состав «Буревестника»?

— Членские взносы нужно заплатить.

— И много? — осторожно спросил Филя.

— Вступительный — сотня. Ежемесячный — шестьдесят рублей. Деньги уходят на атрибутику и петарды, которые тебе же перед матчем будут выдавать. У нас все честно. Итого — сразу ты должен выложить сто шестьдесят. Зато я сразу могу оформить тебе членский билет, — похвастал Гарринча.

— Сразу билет — это хорошо, — промямлил Филя, изображая неподдельный фанатский энтузиазм.

Такого он не ожидал. Ну ничего, он Денису потом хороший счет предъявит за этот день. Хотя если Рыбак оплачивает работу «Глории», то выходит, что его деньги перетекают из кассы футбольного клуба в карманы фанатов. Это забавно.

Филя дал деньги и где-то расписался. Гарринча вытащил из сейфа новенькую корочку и приготовился ее заполнить. Вопросительно посмотрел на Филю:

— Диктуй.

— Что диктовать-то?

— Ну не фамилию, само собой. У нас у всех тут клички. Тебя будут знать только под кличкой.

— Клички у собак, — автоматически сказал Филя. — У людей — прозвища.

— Не спорю, — отозвался Гарринча. — Ну так кто ты будешь?

— А почему нельзя настоящие данные? От кого шифруемся?

— Как — от кого? — Гарринча поразился настолько, что даже отложил ручку. — Ну ты даешь! От других фанатов, само собой!

Смысл этой конспирации остался Филе неясен, но он махнул рукой:

— Запиши меня… Офсайдом.

— Офсайдом?!

— А что такого?

— Ты хочешь, чтобы тебя звали «Вне игры»?!

— Я сказал «Офсайд», а не «Вне игры». — Филю все это уже порядком доставало.

Гарринча пожал плечами и оформил членский билет.

— А почему у тебя такое прозвище — Гарринча?

— Хромаю я, — признался Гарринча. — Как и он. У меня тоже одна нога короче другой.

— Я что-то не заметил, — сознался Филя.

Гарринча просиял:

— В том-то все и дело! Он тоже незаметно хромал.

Филя, рассматривавший многочисленные футбольные фотографии на стенах, что-то про себя соображал.

— Слушай, Гарринча, я все тот последний матч вспоминаю, девятнадцатого ноября. А у тебя есть какие-нибудь фотографии?

Гарринча расцвел:

— Целый альбом. Все подряд снимали — игру, друзей, стадион! Снимки супер получились? Показать?

Филе пришлось выдержать еще одну пытку: битых полчаса они рассматривали фотографии. Но он был вознагражден за свое терпение, удача не то чтобы улыбнулась, но уже показала личико. На двух фотографиях в фанатском секторе отчетливо были видны три молодых человека, по виду своему сильно отличающихся от соседей. Один из них был, без сомнения, водитель Деревянко, точнее, Подлесный — по прозвищу Раптор. Двое других были типичные «братки» — бычьи шеи, короткие стрижки, кожаные куртки.

— Ну и рожи, — сказал Филя, ничуть не погрешив против истины. — Неужели тоже из наших?

— Черта с два. Бандюки самые натуральные. У одного еще такая татуировка прикольная на руке была: жук такой рогатый. Я их хорошо запомнил, потому что эти уроды чуть с нашими не сцепились. Я еле обстановку разрядил, сунул этим придуркам наши трещалки, и они как-то переключились.

Филя стянул оба снимка, пока расчувствовавшийся хозяин полез за другим фотоальбомом, в котором была зафиксирована потасовка с фанами московского «Салюта». Зрелище было впечатляющее.

— Ну вот, — сказал Филя, пребывающий уже в отменном настроении, — а говоришь, эмоции выплескиваем только на стадионе.

— Так и есть, — вполне серьезно возразил Гарринча. — Посмотри внимательно, мы же деремся на беговой дорожке.

Немудрено, подумал Филя, что у тебя с бизнесом все в порядке. После такого всегда найдется, кому зубы лечить.

Уже в дверях Филя повернулся:

— Еще кое-что. Когда приходить за петардами?

Филя позвонил Вячеславу Ивановичу Грязнову. Когда-то он служил в его ведомстве, потом Грязнов-старший, отошедший на время от государевой службы и организовавший частное охранное предприятие «Глория» (лицензия № 01934 от 15.08.1994), пригласил Филиппа к себе на работу. Филя знал, что Денис не очень приветствует, когда к дяде-генералу обращаются через его голову, но в данном случае повод был существенный и срочный. Филя сообщил Вячеславу Ивановичу, что имеет фотографии неких темных личностей, находившихся в контакте с Раптором в то время, когда он еще был Деревянко и возил тренера Рябова на службу. Нельзя ли этих ребят пробить по муровской картотеке? Снимки, правда, так себе, но все же…

Вячеслав Иванович сказал, чтобы Филя немедленно их привозил, причем лично, а не смел, как это обычно делает Денис, отправлять в отсканированном виде по Интернету. Тоже завели, понимаешь, моду, ленятся задницу от стула оторвать.

Филя съездил на Петровку, отдал снимки. После чего отправился в Фили, где тихо-мирно уже который год на пенсии проживал один его старинный знакомец.

Филя надеялся, что облегчить розыск приятелей Раптора может татуировка, которую видел Гарринча. Если только она воровская, то это может сузить поиск.

Дело в том, что воровские татуировки — это одновременно и «паспорт», и «досье», и «орденские книжки», и «грамоты», и «эпитафии» конкретного человека. Не посвященный в тайный смысл воровских татуировок воспринимает их как хаотический, случайный набор знаков. В действительности же тело представляет собой уже отнюдь не разрозненный набор знаков языка тату, а некое целостное смысловое послание.

И был человек, который хорошо в этом разбирался.

Иван Трофимович Гальцев, заслуженный московский криминалист, ныне пребывал в отставке. И поскольку большая часть его карьеры пришлась на те времена, когда научно-технический прогресс еще не столь могущественно вмешался в криминалистическую науку и не было в ней сегодняшних узких специализаций, то был Иван Трофимович на все руки мастер, но главным его коньком являлись татуировки. Никто другой не был в той же мере осведомлен о русской воровской традиции в этой области изобразительного искусства.

Филипп Агеев был неплохо знаком с Гальцевым и обращался к нему в затруднительных ситуациях, равно как и прочие сотрудники детективного агентства «Глория». Гальцев с удовольствием помогал, его знания и картотеку не мог заменить никакой компьютер. Даже Макс относился к старику с пиететом. Обычно Гальцев начинал свою аналитическую работу с фразы: «Язык татуировок — это колоссальный набор символов и передаваемые в устной традиции правила их сочетания и чтения». Это было нечто вроде ритуала.

— Иван Трофимович, срочное дело, — затарахтел Филя вместо обычных своих приветственных шуток-прибуток. И Гальцев тут же увидел по его лицу, что дело обстоит именно так. А еще Гальцев увидел кое-что, что сам Филя в спешке несколько упустил из виду: а именно то, что он чертовски голоден. В самом деле, ничего ведь во рту не было с самого утра, если не считать коктейля этого ненормального Гарринчи.

Гальцев впихнул Филю на кухню. Иван Трофимович был отменным кулинаром, он много экспериментировал, отдавая, впрочем, предпочтение русской кухне. Сегодня он без устали лепил пельмени, как чувствовал: теперь вот было кому их поглощать. У Ивана Трофимовича от этого мигом поднялось настроение, он знал, что, несмотря на свои скромные кондиции, едок Филя отменный. И Гальцев засуетился у плиты.

Когда Филя отказался от стопочки, Иван Трофимович понял, что дело не только срочное, но очень серьезное, тем более что всегдашний балагур Филя никак не мог расслабиться.

— Жук, — сказал Филя с набитым ртом, — там был рогатый жук.

— Нарисовать можешь?

Сыщик отрицательно покачал головой. Потом прожевал и добавил:

— Я его не видел. Это с чужих слов.

— Плохо. — Гальцев отправился в комнату — рыться в своих криминальных библиях и талмудах.

Сейчас он скажет, подумал Филя, что язык татуировок — это колоссальный набор символов и передаваемые в устной традиции правила их сочетания и чтения.

— Понимаешь, Филипп, — сказал из комнаты Иван Трофимович, — времена сильно изменились. Сейчас ведь много салонов, где делают татуировки с помощью различного современного оборудования и рисуют, что хотят сами или по желанию клиента. Восточные мотивы стали очень популярны, иероглифы там всякие, шмиероглифы. Вавилонское смешение культур. Если так, то любые наши потуги найти ключ, используя классические трактовки, будет…

— Но ведь попробовать-то мы всегда можем, — заметил Филя, отставив тарелку и тоже перемещаясь в комнату. Он был слегка удивлен, что не услышал привычную фразу, с которой Гальцев всегда начинает свою работу.

— Можем и должны, — подчеркнул Иван Трофимович. — Кроме того, хочу тебе заметить, что язык татуировок — это колоссальный набор символов и передаваемые в устной традиции правила их сочетания и чтения. Язык этот подобен воровскому жаргону и играет похожую роль — скрывает тайную воровскую информацию от непосвященных фраеров.

Гальцев отложил одну книгу, полистал другую.

— Вот, например, старая воровская татуировка «Сохрани раба твоего Алексея». Существует еще известный воровской оберег-тату «Да принесет мне воровскую удачу царица небесная».

— Что такое оберег?

— Защита. В данном случае, татуировка-талисман. К оберегам же относится и распространенная надпись «Спаси от легавых и суда». Встречал, наверно?

Филя вздохнул, он знал, что это неизбежно — озвучивание постулатов.

— Животных много, — бормотал тем временем Гальцев. — А вот насекомых не очень жалуют… Вот если бы ты пришел ко мне со змеей там, летучей мышью, а то жук! Прямо какой-то Эдгар По получается. Может, не воровская татуировка-то, а, Филипп?

— Может, — вздохнул Агеев. После длинного рабочего дня и сытного ужина его стало понемногу клонить в сон.

— А ты приляг, — тут же сказал старик, кстати повернувшийся в это время к сыщику спиной, — отдохни, кто знает, сколько времени понадобится. — Ко мне недавно из Мичиганского университета один наш бывший хлопец приезжал, он там диссертацию пишет по наколкам американских зэков. Так, знаешь, много общего, оказывается.

Филя решил, что спать он, конечно, не станет, как-то неловко все же, но вот прилечь на диване поудобней, расслабить мышцы, помочь пищеварению — он вполне заслужил. Вполуха он продолжал слушать неторопливую речь старика-криминалиста, который все перебирал свой архив в поисках чего-то одного ему ведомого.

— Татуировка использует обычные, на первый взгляд всем знакомые знаки (обнаженная женщина, горящая свеча, тюремная камера и так далее) для передачи тайного знания, то есть на самом деле является символическим знаком… Понимаешь, Филипп? Язык этот предельно социален, предельно политизирован… Нет, это не то… — Он что-то отложил в сторону. — Так что неудивительно, что подчас у тех, кто сидел много лет, человеческая кожа функционально превращается прямо-таки в мундир, покрытый регалиями, орденами, знаками чинов и отличий… Кстати, на воровском жаргоне комплект воровских татуировок называется — «фрак с орденами»… Я говорил тебе уже о так называемых оберегах? Так вот, изображение жука-скарабея относится к ним впрямую. Это очень древний оберег.

Сон, дремоту как ветром сдуло. Филя резко сел на диване. Не послышалось ли, не приснилось?

— Как вы сказали?!

Старик ехидно улыбался. Нашел, понял Филя, он нашел уже!

— Жук-скарабей. Вот. — Филе было продемонстрировано изображение. — Это классика. Носитель такой татуировки — человек несомненно серьезный, обычаев придерживающийся, и что особенно ценно, если уже сидевший, то…

— Это должно быть зафиксировано как важная его примета, — закончил Филя. — Значит, искать теперь можно и с другой стороны! — И Филя снова стал звонить в МУР.

Итак, один из дорогих сердцу водителя Рябова друзей, которого он водил на футбол, звался Деготь Алексей Леонидович. 1972 года рождения. На правой руке татуировка — жук-скарабей. С 1990 по 1994 год «отдыхал» в мордовской колонии общего режима за непредумышленное убийство. Вышел по амнистии. С 1996 по 1999 год работал охранником в ЗАО «Комфорт». В 2000 году находился под следствием, но был отпущен, поскольку дело развалилось: все основные свидетели отказались от своих показаний. Но именно ко времени его нахождения в следственном изоляторе в Бутырках относится упоминание о татуировке в виде жука-скарабея.

После 1999 года следы гражданина Дегтя теряются, единственное, что о нем достоверно известно, — это московская прописка: Каширское шоссе, дом 69, квартира 30. Телефон имеется.

Филя размял челюсти, повращал языком, потом позвонил и сказал сварливым женским голосом:

— Это из РЭУ беспокоят. Заливаете, граждане! Будем меры принимать, а то…

— Чего?! — зарычал мужской голос. — Да в этой квартире два месяца никто не живет уже год! Я только заглянул на полчаса!

— Ой, — пробормотал Филя якобы сконфуженно, — это дом 69, квартира 39?!

— Да ты вообще охренела, мать?!

Филя аккуратно положил трубку и потер руки. Кажется, дело выгорит.

В густом утреннем тумане, который покрывал город, ничего не было видно даже на расстоянии пяти метров. Все вокруг тонуло в холодной, сероватой субстанции. Город ждал, когда выйдет солнце и разгонит своими лучами эту пелену. Тогда жизнь войдет в привычное русло. Но пока…

Филя напряженно вглядывался в бледную, кисельную густоту, пытаясь определить, что это за темные пятна в глубине двора — мусорные ящики, двери подъездов, фигуры людей или… эти пятна ему просто мерещатся. Так ничего и не разглядев, он по-кошачьи неслышно сделал несколько шагов назад и забрался за стоящий неподалеку гараж-«ракушку», откуда, по идее, можно было наблюдать за всем происходящим во дворе. Позиция показалась ему выгодной со всех сторон — сзади никто не подойдет, гараж упирался в стену, а в случае чего можно моментально сигануть по рифленому железу на крышу, а оттуда… Нет уж, извините, только не зимой.

Все вышло по-дурацки, это нужно было признать честно. Начать с того, что Филя преступил закон, проник на территорию чужой частной собственности без малейших на то оснований. Нарушил неприкосновенность жилища.

Он приехал на Каширское шоссе около семи часов утра. Несколько раз снова звонил по телефону: никто не отвечал. Вычислил окна: они не горели. Поднялся на восьмой этаж первого подъезда (доехал до шестого, еще два прошел по лестнице). Потыкал в дверной звонок. Еще немного выждал, наконец вытащил набор отмычек, сперва открыл дверь тамбура, затем, без особых хлопот, 30-ю квартиру. Постоял минуту, вслушиваясь в темноту. Тут было пусто. В квартире витал нежилой дух, что сперва было малоосязаемым, но быстро подтвердилось первичным осмотром.

Как он и предполагал, это была классическая двушка со смежными комнатами. Филя включил фонарик, снял ботинки. Побродил по комнатам, в которых лежал порядочный слой пыли. Но никаких фотографий, документов или чего-либо, указывающего но то, кто тут живет или жил. В холодильнике плесень. Правда, в пепельнице свежие окурки. Ну конечно, ведь тут же кто-то был, когда Филя звонил вечером. Сам ли хозяин, Деготь? А вдруг он сдает кому-то квартиру и вовсе тут не появляется?

Ничего, найду что-нибудь, утешал себя Филя, никуда не денется. Внутри каждого яблока находится огрызок. Вот вычислю этого Дегтя, потом Раптора, а там живенько и футболиста найду. Заработаю кучу денег, тут уж «Буревестник» не поскупится, отвалит на всю катушку.

Чтобы быть богатым, думал Филя, необходимо три вещи: ум, талант и много денег. Первые две составляющие Филя находил у себя несомненно, но отчего-то финансового благополучия они ему не приносили. И каждое новое дело, которым занималась «Глория», Филя неизменно рассматривал в таком финансовом аспекте. И каждое новое дело неизменно Филю в этом аспекте разочаровывало. Но Филя был оптимист, иначе бы не работал в детективном агентстве.

Украинская версия. Подводя итоги 2000 года, варшавский еженедельник «Деловой мир» посвятил Борису Мефодьевичу Бондаренко следующие строки: «…назвать десятку богатейших граждан Украины по-прежнему представляется задачей практически невыполнимой, хотя бы потому, что сами украинские олигархи сплошь и рядом не в состоянии оценить подлинную стоимость принадлежащих им активов; но можно утверждать совершенно определенно, что в украинской топ-десятке в уходящем году появился новый персонаж — харьковский бизнесмен Борис Бондаренко. Его капитал превышает полмиллиарда долларов…»

…Это было первым упоминанием о Борисе Мефодьевиче в мировых средствах массовой информации. С той же публикацией связано его первое интервью на украинском телевидении, ограничившееся единственным сакраментальным вопросом: «Это правда — то, что о вас пишут?»

Дело происходило в вестибюле обладминистрации города Харькова. Борис Мефодьевич по какой-то причине решил почтить официальную власть своим присутствием, съемочная группа одного из местных телеканалов как раз пробиралась к выходу, и кто-то в сутолоке обронил: «Смотрите! Это тот самый Бондаренко. Только головой вертеть не нужно…» Бондаренко удивился: как телевизионная братия его опознала? Но ответил без заминки: «Пусть издатели „Делового мира“ пришлют мне чек на полмиллиарда, и когда я возьму его в руки, то, как честный человек, тут же соглашусь: их слова — чистая правда». Так завершился легендарный период в жизни Бориса Мефодьевича и начался публичный.

Хотя перемену вряд ли кто-нибудь почувствовал, и сам Борис Мефодьевич в первую очередь. Он признал факт своего существования, отрицать который было уже невозможно, сделал несколько ни к чему не обязывающих заявлений: о том, как было бы здорово, если бы все вокруг платили налоги, не брали взяток, не переходили дорогу на красный свет и не перебегали ее перед быстро движущимся лимузином… а также о том, что совершенно равнодушен к футболу и предпочитает игре миллионов бильярд.

На футбольную тему Борис Мефодьевич высказался вечером 15 июня 2001 года в киевском аэропорту Жуляны по прилете из Тернополя. Несколькими часами ранее завершился предпоследний тур десятого чемпионата Украины. В Тернополе «Шахтер» обыграл «Ниву» со счетом 7:0. По окончании матча болельщики высыпали на поле, наиболее удачливым посчастливилось получить автограф автора хет-трика нигерийца Агаховы. Последний и решающий тур был 19-го. Киевский «Восход» опережал «Шахтер» на одно очко, но к тому моменту, когда на поле киевского стадиона вышли хозяева и гости, днепропетровский «Днепр», а Бондаренко занял место в правительственной ложе рядом с Андроном Андреевичем Свистопольским, матч в Донецке уже закончился победой «Шахтера». Теперь и столичному «Восходу» нужна была только победа, но за двадцать минут до конца чемпионата «Днепр» выигрывал 1:0. При каждой паузе в игре оператор давал лицо Свистопольского крупным планом. Телеимидж того больше не заботил, профессиональная улыбка исчезла, обозначились окаменевшие желваки и сквозь легкий загар проступили клубные восходовские цвета. Бондаренко тоже постоянно попадал в кадр. Было заметно, что он глубоко сопереживает. Поскольку, как уже известно, происходящее на поле его волновать не могло, остается единственное объяснение: он болел душой за старого друга и делового партнера.

И киевляне сровняли счет, а под самый занавес Паламарчук забил золотой гол. Ликовал Киев, ликовал Свистопольский, и в момент триумфа Борис Мефодьевич был рядом с ним. Злые языки приписывали ему прямо-таки дьявольское чутье: мол, секрет его успеха зиждется на умении оказываться рядом с нужным человеком в самый подходящий момент. Хотя те же злые языки поговаривали, что своего знаменитого товарища он давно уже перерос.

Год спустя, 11 июня, Бондаренко тоже якобы видели в Жулянах сходящим по трапу самолета, прибывшего из Ужгорода. На сей раз, победив «Закарпатье» со скромным счетом 1:0, «Шахтер» стал чемпионом Украины. Однако телекамера не зафиксировала факта присутствия Бориса Мефодьевича на ужгородском стадионе или в столичном аэропорту, а свидетельства очевидцев крайне ненадежны и противоречивы.

Зато существует умозаключение, принадлежащее одному весьма уважаемому и знающему российскому юристу, умозаключение, заставляющее верить в искренность слов Бориса Мефодьевича будь то о равнодушии к футболу или о пользе своевременной и полной уплаты налогов. «Когда у человека есть миллиард, — считает он, — деньги перестают быть деньгами и превращаются в нечто нематериальное, неосязаемое, в абстракцию — в особый вид духовной энергии. А их обладатель вновь становится самим собой. То есть — как правило — честным человеком. Бондаренко преобразился как минимум наполовину. А у Свистопольского миллиарда нет и в помине…»

Таким образом, Бондаренко и футбол существуют врозь, факт этот можно считать твердо установленным и теоретически обоснованным. Футбол — исключение, особый случай, потому что всеми прочими видами бизнеса Бондаренко занимается весьма успешно, по крайней мере, так гласит молва. А молва знает все, она знает даже больше, чем статистика, необходимо лишь в ее многоголосье различить нужные слова. Она, к примеру, полагает, что Бондаренко монополизировал экспорт украинского титана.

Бизнес весьма выгодный и вроде бы незамысловатый: металл редкий, спрос на него постоянно растет; добываем, выплавляем и продаем всем желающим, а желающих хоть отбавляй. Экспортные каналы, естественно, давно поделены, никто бы не пустил Бориса Мефодьевича в свой огород, не будь у него великой революционной идеи, способной перевернуть титановый мир в одной отдельно взятой стране. Идея состояла в следующем: титановая руда — один из тех немногочисленных видов сырья, который на Украине как раз имеется, а в России как раз нет (точнее, месторождения ее разведаны несколько лет назад в Якутии, но до промышленной разработки дело пока не дошло), существует межправительственное соглашение о поставках титана, про которое русофобы в Верховной Раде и администрации президента — в большинстве своем воинствующие гуманитарии — ни сном ни духом… Одним словом, революция получилась бархатной: не потребовала ни титанических усилий, ни больших жертв. Борис Мефодьевич просветил кого следует, поклялся направить весь экспортный поток в Западную Европу, манкируя правительственной договоренностью с Россией (чего-чего, кум? Титан? Звиняйте, неурожай…), а в награду получил ключи от сердца законодателя и заодно от таможни.

Это был бы конец истории, если бы полулегальный титан у Бондаренко покупал кто-нибудь другой. Но покупает его не кто-нибудь, а Герхард Брюкнер. Судьба будто нарочно на каждом шагу сталкивает Бориса Мефодьевича с людьми, больными футболом, а он, обладая иммунитетом, из таких столкновений извлекает дивиденды. И как человек честный, интересы безнадежно больных тоже никогда не ущемляет. Того же Брюкнера. Ни для кого, кстати, не секрет, что первейший друг Герхарда Брюкнера синьор Винченцо Кандолини — владелец «Бонавентуры», автоконцерна «Фиат» — одного из крупнейших потребителей титана и в определенном смысле — большой поклонник России, в которой «фиаты» пользуются неослабевающим спросом… Но это уже история про друзей Бориса Мефодьевича — совсем другая история.

Есть ведь еще и незаурядные родственники. У Брюкнера — отец; вот уже пятьдесят семь лет (после Нюрнбергского процесса) Брюкнер убеждает всех и вся, что он сирота. У Бондаренко — двоюродный брат Леонид Гришин по прозвищу Леопольд. Борис Мефодьевич вообще никогда о нем не упоминает.

Леопольд, конечно, не военный преступник, так, отсидел несколько раз по молодости: за хулиганство, за кражу, за мошенничество; с одной стороны, с кем по молодости не бывает, с другой — зачем такое родство выпячивать? Зато в 1996-м неожиданно стал Леопольд уважаемым человеком, зачастил в Киев, на короткой ноге с премьер-министром был, но и тогда Борис Мефодьевич никаких родственных чувств не выказал. Почему — бог его знает. Одни умные люди говорят: дескать, еще в детстве кошка между ними пробежала; другие — что кошка тут ни при чем, просто Борис Мефодьевич — человек основательный, а Леопольд — выскочка, только и жди от него подвоха; а третьи все, как всегда, сводят к мистике. Якобы чуял Бондаренко своим нечеловеческим нюхом, что жизнь на Украине нестабильна и не всякий премьер повторяет судьбу предыдущего. Один стал президентом, значит, следующему быть эмигрантом, а в эмиграции — подсудимым, за компанию со всеми, кто на короткой ноге вокруг него пританцовывал, причем, чем короче была нога, тем длиннее срок. Американская Фемида с американской самонадеянностью взялась взвешивать на своих аптечных весах деяния Леопольда на родине. Весы заколебались: то уже богиня правосудия склонялась придать ему статус политического беженца, то — тройное пожизненное! В общем, американцам стало не до Леопольда: если у Фемиды весы сломаются, это ж какой будет прецедент! Весы насильно остановили в промежуточной точке и вынесли компромиссный вердикт: десять лет за создание организованной преступной сети на территории Соединенных Штатов.

Вот тут-то Борис Мефодьевич, как честный человек, вспомнил про непутевого кузена и протянул ему в тюремную камеру руку помощи. Некоторые злопыхатели, правда, и здесь углядели конъюнктурный мотив: мол, на Украине теперь совсем другой политический климат и небольшой тюремный срок уже не считается несмываемым пятном на биографии, а как бы даже наоборот: раз отсидел человек, значит, жизнь знает не понаслышке, нынешний премьер вон, говорят, тоже… Короче, беспочвенный навет. Конъюнктурщина и Бондаренко — понятия несовместимые, как Бондаренко и футбол. И как бы ни относился Борис Мефодьевич к Леопольду, не мог же он остаться безучастным, когда гибнет родной человек! А Леопольд столько отмотал и при советской власти, и в незалэжной Украине, что в американских застенках ему одна дорога — сгинуть со скуки. И Борис Мефодьевич позаботился, чтобы он не сидел сложа руки. По счастливому совпадению непутевый папаша Брюкнера на старости лет забыл всякую осторожность и зачастил из Бразилии в Соединенные Штаты организовывать собственный футбольный бизнес со своим молодым приятелем Джимми. Брюкнер очень разволновался: за родителем нужен глаз да глаз, но кому доверишь такое щекотливое дело? Оказалось, есть кому…