Прочитайте онлайн Утро без рассвета. Колыма | ЧУЖОЙ СРЕДИ ЛЮДЕЙ

Читать книгу Утро без рассвета. Колыма
2716+1309
  • Автор:

Говорят, кто прошел Воямпольскую тундру весною и не попал в болото, тот будет долго жить. И здоровья у него будет так же много, как кочек в тундре.

Яровой, услышав это, лишь улыбался. Ему не понаслышке знакома эта тундра. Уж она прибавит. Так прибавит, что не уйдешь. Все, что имел, растеряешь.

Он подходит к Тигилю, едва держась на ногах от усталости. Впервые ничего не мило, ничто не радует глаз. На что собаки бессловесны, а и те клянут тундру — кусают кочки. На ком же еще сорвать злость за свою усталость? На кого можно рычать сколько хочешь безнаказанно? Да и кто виноват в их усталости? Кто отнял силы? Кто вымотал? Все она — тундра проклятая! И нет ей ни конца, ни края.

Он смотрит на каюра. Тот тоже еле дышит. Но идет. До Тигиля километра три осталось. Можно и передохнуть. Сегодня они будут в Тигиле и Юрка будет спать дома. Как человек. Без опасений, без холода. В чистой постели. А пока они решили передохнуть и каюр сооружает маленький костерок, чтоб вскипятить чай. На это не нужно много дров, много огня. Достаточно сухого моха. И все. И можно греться, отдыхать. Мох горит ровно. Чуть вспыхивая иногда. Огонь от него тянется кверху. Как будто не мох, а сама тундра, в награду за все мытарства пути но ней, греет людям чай дыханием своим.

Последние километры. Они тем и хороши, что последними стали. Можно перевести дух. Отдохнуть и оглядеться. Запомнить тундру такою, какою она предстала перед глазами в это время. Какой она Пыла, не очень отчетливо помнится. Сквозь пелену усталости глаза не всегда отметят важное. Усталый человек — злой человек. И тундра, как злая мачеха, весь путь отнимала у людей, все, что могла.

Она не просила, отбирала, как разбойник. Как грабитель на своем пути. Идешь ее путем — плати дань. Не деньгами! Этим от нее не откупишься. Ей подай свое. Потому, не всяк способен уплатить ей, рассчитаться и выйти живым. Не всяк рискует сунуться в нее. С начала рождения зовут коряки тундру жизнью и погибелью своей.

С детства, как только коряк появляется на свет, раньше, чем сказать слово мать, он говорит — тундра. С этим словом и умирает, уходя в нее, как в свой дом, свое последнее пристанище.

Тундра! В ней много места для смеха и радости. Еще больше для слез и горя. Она рождает и также беззаботно убивает. Она мать- убийца. Она смех с топором в руке. Она змея, какая безжалостно поедает своих детенышей.

Какою только не представала она… Седою вдовой, веселой невестой в сверкающем убранстве своем. Холодною и надменной красавицей с окровавленными руками. Раскаявшейся грешницей. Рыжей потаскухой, заманивающей в свои объятья каждого. В ее постели всем хватит места. Она никого не отталкивала, никем не пренебрегла, не побрезговала. Она всякому рада. Зверю ли, человеку. Ей все равно чьей крови напиться, над чьим стоном посмеяться. Кого укрыть своею жестокой рукой. Зверь ли, птица ли, человек — никто не выходил из ее рук, не оставив в тундре частицу жизни своей. Она и этому была рада, как подарку.

Юрка смотрит на огонь. В чайнике вода уже согревается. Еще немного и закипит. Каюр достает из рюкзака галеты, сахар, заварку. Берет от всего понемногу, кидает в огонь. Это для Кутха. Старый обычай коряков. Идола накормить первым. Потом и самому. Чтоб колом в горле не стало. Чтоб не перевелась еда. Чтоб не прогневался всевышний. Не наказал за жадность и непочтение.

Тихо сгорает мох. Умирает безропотно, покорно, рассыпаясь в белый пепел. Ушла жизнь. Вот так и старики-коряки уходят из жизни незаметно. Перестав быть нужными, они торопят смерть и спокойно встречают ее, уходят без сожалений. Хорошо хоть до преклонных лет дожил. Своею смертью умер, как человек…

— Давай чаевать, — улыбается Юрка, протягивая берестяную кружку. Из нее хорошо пить чай. Ни руки, ни губы не обожжешь. Чай сохраняет аромат и долго не остывает.

Яровой не видел еще такой кружки.

— Где ты ее взял? — спрашивает у каюра.

— Моя это кружка. Теперь моя. Совсем старая. Из нее еще мой дед пил чай. Мы — все каюры. Весь род. Вот только дети мои вряд ли ими будут. Говорят, что через пару лет в Воямполку самолеты летать начнут. И не только в Воямполку. Всюду, а значит, не нужны станут каюры. Я — последний в роду. Как и эта кружка. Бери ее на память. Домой когда вернешься, захочешь вспомнить тундру — возьми ее. Налей чай. А она тебе все напомнит. И эту тундру, и как спасала она людей горячим чаем. Расскажет, как уберегла в пурге от смерти деда и моего отца. Расскажет, сколько видела. Ты верь ей.

Вскоре они пошли в Тигиль. Нарта весело подпрыгивала на кочках, словно пела, предчувствуя конец пути. Собаки, почуяв дым печной, побежали веселее. Скоро жилье, отдых, скоро конец пути, всем невзгодам, неудобствам и тяжестям. Мужчины тоже плечи расправили. Что ни говори, самый лучший отрезок пути, это его конец.

Яровой заранее обдумывает, как он будет говорить о Клеще. Какие вопросы придется поставить и выяснить. С кем он станет встречаться и спрашивать о жизни и работе Веника.

Надо будет узнать во всех деталях, за его переотправили отсюда. Сам ли он в этом виноват? Как вел себя? С кем общался? Где и в каких условиях жил? Были ли у него соседи? Спросить их о Клеще. Может, общались? О чем он говорил и куда собирался после поселения? Как относились к нему жители села?

Собаки бежали к Тигилю торопливо. Они знали, сейчас, по приезде домой, хозяин отпустит их. Даст вволю свободно побегать, отдохнуть от тяжелой нартовой лямки.

— Тах! Тах! (Лево! Лево!) — кричит каюр.

Собаки послушно сворачивают к распадку. Сейчас они минуют его и побегут по сопкам. Там можно мчаться без оглядки. На сопках еще снег. Нарта станет легкой, послушной. Вот и распадок. Он весь обнажился. Снега здесь совсем нет.

— Что? — Юрка присел от страха.

Пара медведей, недавно вышедших из берлоги, пили воду из ручья. Но вот матуха заметила нарту и трусливо побежала вглубь распадка. Медведь разозлился на помеху. И, зло рявкнув, побежал навстречу нарте.

Юрка схватил остол, приготовился защищаться. Медведь ринулся к нему. Принял остол за ружье. Собаки заскулили. Яровой растерялся. Ведь пистолет вместе с кобурой и патронами лежит в чемодане. А чемодан в самом низу. На дне нарты, увязал на последней чаевке. Кто ж думать мог? Ведь до села оставалось три километра, теперь же еще ближе. Кто мог предвидеть такую встречу? Но медведь уже близко. Рыжий загривок дыбом встал. Шерсть на боках висит клочьями. Видно, недавно из берлоги и чертовски голоден. Пробку выкинул.

Коряк стоит, как изваяние. И, кажется, совершенно спокоен. Но что он сделает медведю остолом. Ведь зверь сломает его, как спичку. Аркадий лихорадочно оглядывается. Чем помочь? Каюр погибнет! У него пятеро ребятишек!

Догадка моментально вспыхнула. Да. Вот он, этот перочинный нож. Лезвие еле вытащил. Он подбегает к вожаку. Медведь уже встал на дыбы. До коряка несколько шагов. Он обрезает постромки у собак. Они одна за другой кинулись на медведя. Лай, рык, визг. Все перемешалось в один клубок. Медведь не успевает отмахиваться от собак. Они налетают дружно. Сворой. Осадили зверя со всех сторон. Тянут за ноги, виснут на боках. Кусают, рвут, не подпускают к хозяину. Медведь кричит. Злится. Но собаки настырны. Их мало остановить. Им нужен верх. Это уже не те послушные ездовики, что тащили нарту через всю тундру. Это звери! Вон как клыки оскалили. Глаза горят. Орут на всю тундру песьи глотки. Не свою, Юркину жизнь спасают. Из-за нее и своей жизни им не жаль. Что там медведь, кому угодно горло перегрызут, за хозяина! Он для них — все.

Но медведь того не понимает! Вот глупый зверь! Он один, а псов двенадцать. И все они не отступят от него, покуда силы есть и бьется внутри самое верное — собачье сердце. Покуда будет жив хоть один пес, медведю не подойти к каюру.

Вон вожак — в прыжке до загривка медвежьего достает, норовит на голову зверю запрыгнуть. Собаки мельтешат перед глазами. Зубы щелкают, кусают, рвут.

Медведь давно остановился. Где уж тут! Не пускает собачья орава, осадой взяла. Шагу не дает ступить. Галдеж подняла до небес. Юрка выжидает удобный момент. Яровой видит, каюр отстегнул нож.

— Не надо резать! — кричит Аркадий.

— Зря ты, паря. Я же не хотел его трогать. Он сам так. А теперь выпускать?

— Он убежит.

— Весенний мишка злой. Запомнит нас по запаху. Караулить станет. Надо убить, — орет коряк.

Собаки облепили зверя со всех сторон. Медведь осел. А собак это только раззадорило.

— Останови ты их.

— Они добились своего. Не могу.

— Дай уйти зверю.

— Если сможет, пусть бежит.

Но вожак уже цепляет медведя за горло. Тот угнул голову. Отбивается вслепую. Псы словно ошалели. Зверь попятился назад. Оглянулся. И тут же пристяжная вцепилась ему в горло. Кровь брызнула на собачью морду. Густая, теплая. Медведь взъярился, встал во весь рост. Рыкнул на собак так, что они отскочили. Но лишь на время. Зверь оглянулся. Подруга убежала и не спешила к нему на помощь. Медведь вдруг вскинулся, схватил вожака, самого злого из нападавших и, резко взмахнув им в воздухе, грохнул на землю. Тот заскулил жалобно, пронзительно. Юрка зверем подскочил к медведю.

— Стой! — повис крик Ярового. Но поздно…

Вспоротое брюхо медведя окрасило руки каюра в темно-красный цвет, кровь потекла на землю. Медведь тряхнул головой. Глаза его то ли от злости, то ли от боли стекленели. Он попытался встать, но вывалившиеся внутренности помешали. Медведь рухнул навзничь. Словно хотел тяжестью тела заглушить, задавить боль. Упал. И больше не шелохнулся. Рядом с ним, корчась, умирал, захлебываясь визгом, вожак упряжки. Юрка подошел к нему. Вытер лицо шапкой. Тем же ножом, каким только что убил врага, перерезал горло вожаку.

Вскоре освежеванная туша медведя, прикрытая шкурой, была погружена на нарты. Собаки рычали на нее. Облизывались, чуя запах крови. Место вожака занял другой пес. И упряжка, подгоняемая каюром, покинула распадок. Яровой молчал, ошеломленный случившимся.

— Тебе есть где остановиться в Тигиле? — спросил каюр.

— Найду.

— А где найдешь? — не отставал Юрка.

— В гостинице.

— Там не топят.

— Не замерзну!

— Пошли ко мне! — предложил коряк.

— Не могу.

— Почему?

— Работы много.

— Смотри сам, — равнодушно отвернулся каюр, и сказал: — Медвежью шкуру я выделаю. Куда ее принести?

— Не нужна она мне.

— Как? Он твой.

— Я его не убивал.

— Ты знаешь, у меня пятеро детей. Им без меня плохо было бы. — Медведь не шутит. Он никогда не выпускает живым того, кого поймал. Ты мне помог выжить. А значит, твой этот медведь. И шкуру его ты должен взять. Не силой ты его победил. Умом. А это труднее.

Яровой молчал.

— Мишка по весне всегда злой, — добавил Юрка, глянув на следователя.

Тот не отвечал. Сзади, за плечами, топорщилась на нарте медвежья туша. Зверь мог остаться жив и в то же время должен быть убит.

Под лапами собак скрипел снег. Псы еще не остыли от схватки, облизывали окровавленные морды, втягивали носами запах мяса.

Наступили сумерки и деревья на сопках смешались с наступающей темнотой. Каюр подгоняет собак. Те напрягли остатки сил, скулят. Тяжело им. Яровой идет, внимательно разглядывая все вокруг. Вон белка бежала из-под стланника. Подскочила к дереву. Один, другой стремительные прыжки и спряталась летяга в дупло. Вон ее мордашка торчит. Наверное нарты испугалась. Собак. У нее в дупле тоже дети. Никто не хочет рисковать своею головой.

А вон там, чуть подальше— косой дрожит. За пенек спрятался. Да, стригущие воздух, уши выдают. Есть чего бояться. Собаки на зайцев всегда охочи были. Тут же их вон сколько! Целая упряжка. Разве убежишь от такой своры? Враз поймают. На куски порвут. А тут еще, как на грех, шубка не сменилась полностью. Морда уже серой стала. А все остальное — белое, как снег. В такое время нигде не укрыться. В тундре — белая спина выдаст. В снегу — серая голова с длинными ушами. Вот и дрожит косой. Дыхание сдерживает. Всех и всего боится. Даже самого себя.

А вон там — самый хитрый след. Лиса кралась. Ползла на животе. Ишь, как в снег зарывалась. Кого это она промышлять хотела? К кусту кралась. Да, вон как с него снег облетел. Куропатки заспались. Пригрелись на солнце. Задремали. Забыли, что есть рыжие плутовки. А лиса с подветренной стороны ползла. Услышать было невозможно. Меж деревьев кралась. Тенью. Не глупа. Не пошла на открытое место. Там ее заметили бы. А здесь — нет! И вот награда! Сцапала куропатку. Вон белые перья около куста. Снегом на снег легли. Борьба была недолгой. Тут же, под кустом, зачем далеко уходить, разделалась рыжуха с куропаткой. И, встав, огляделась. Где бы еще подкрепиться? И снова пошла на промысел искать зазевавшихся и слабых.

Засыпает тундра. Вон уже и первые звезды на небе зажглись. Они удивленно смотрят на тундру, сколько ей лет? Наверное столько, сколько звезд на небе. Старая она. А силы в ней много. Ни одной седины. Лишь кровь и стоны под каждой кочкой рождаются и умирает. О чем кричит в темноте раскорячившийся на пеньке ворон? О чьей-то смерти зверье оповещает? Или о чьем-то рождении? Здесь все не ново. Тундру ничем не удивить. Она всякое видывала.

— Прощай! — тихо говорит ей Яровой. Нарта въезжает на последний подъем. Там поворот. И село… — Прощай! Не поминай лихом, если был перед тобою в чем-то виноват и человек.

— Мне уже говорили о вас. Здравствуйте! — сказал ему, встречая, начальник милиции. — Устали? Я очень беспокоился, как вы доберетесь до Воямполки. Проклятый угол! Сколько я сам перенес в тундре, в командировках! Все прошу в области хоть какой-нибудь транспорт для нас. А все бесполезно. Говорят, мол, у тебя самый спокойный район! Живи тихо. Есть районы труднее. Там и транспорт нужен. А ты и подождешь. Так вот и обходимся, как можем. Мучаемся. Но что поделаешь? Специфика Севера! — развел он руками.

— Теперь все позади, — отмахнулся Яровой.

— Вы по делук нам?

— Естественно.

— Что вас привело?

— Теперь меня интересует Беник.

— Ах этот?! — побагровел начальник милиции.

— Бывший поселенец.

— Я понял!

— За что его отправили отсюда?

— Из личных соображений.

— Как? Личное?

— Не удивляйтесь, именно так. — И начальник милиции начал свой неторопливый рассказ.

Яровой слушал, удивляясь превратностям судьбы, разнице судеб. И сочувственно кивал головой. Как не понять?

А седой начальник милиции говорил:

— Нина много раз встречалась с ним в селе. Он ни разу не узнал ее. Даже не остановился. Она на войне в двадцать лет поседела. Ну и ранения сказались. Сами понимаете. Оттуда пусть не целым, но хоть живым вернулся и то счастье. Сколько она перенесла, я, мужчина, удивлялся. Одну жизнь за двоих прожила.

— Извините, но в данном случае, меня интересует он! — не проживший и одной жизни нормальным человеком. Только ли из-за нее вы его отправили отсюда?

— Нет. Не только из-за Нины! У нее двое детей было. Теперь они мои! Я их ращу и воспитываю. Старший сын нынче поступать в институт будет. Младшей еще учится.

— И что?

— Так ведь они ему племянниками доводятся!

— Они его знали?

— Нет!

— А он их?

— Тоже нет.

— Так в чем дело?

— Я вынужден был объяснить ему причину его переотправки, в другое место. И рассказал ему. Все! О ней. Упомянул о детях. Сказал честно, что не хочу, чтобы он их знал, а они его. Не хочу, чтобы было общение! Ведь он виноват в ее смерти! Этот негодяй! Он убил ее!

— Да, но не знал! Без умысла на то! — ответил Яровой.

— Только умысла и не хватало? Да, заподозри я это, не на поселение бы отправил! А сами понимаете куда! Умысел! Да он, подлец, не стоил и грамма ее усилий. Она просила за него. Вот и прислали его к нам. На ее беду. Если бы я знал, что все так случится! — сокрушался начальник милиции.

— Да, но порядка в работе и выполнение всех правил безопасности от него требовали всюду. В лагере и здесь. Кстати, а почему вы не сказали ему, что у него сестра? Сразу почему не сказали?

— Нина просила не говорить.

— Какая причина была?

— Хотела увидеть его человеком. Ждала, что изменится. Исправится. Чтоб дети не стыдились ее брата. И люди на него не показывали бы пальцами, как на бывшего вора.

— Да! Значит, выжидала? Когда хорошим станет! Без ошибок! Чтоб не стыдно? Но, дорогой вы мой, ему для этого нужно родиться заново. Исправиться человеку не так-то просто. Здесь помощь нужна, а не наблюдение со стороны. Человек способен исправиться в родной семье куда как быстрее, чем в одиночестве или в среде себе подобных преступников.

— Может вы и правы. Но не в отношении Бени.

— Почему же?

— От человеческого в нем маловато осталось.

— Возможно. Вот поэтому и я здесь. Подозреваю его в убийстве, — глянул на начальника милиции Яровой.

— Беньку? — привстал тот.

— Да, его, — и рассказал о деле, по которому он оказался в Тигиле.

— Быть не может! — вскочил майор.

— Почему?

— Я же говорил вам! Только что. Он трус!

— Пока был поселенцем!

— Он все с оглядкой делал. Каждый свой шаг высчитывал, чтоб снова не попасть в лагерь!

— Как знать! Здесь у него не было врагов, вот и высчитывал. А там, в Армении — прежнее верх взяло. И из вашего осторожного Бени он снова стал Клещом.

— Нет! В тот день я приказал ему! — начальник милиции! Уж тут-то полная гарантия безопасности! И то не согласился! Не верю!

— Я вас ни в чем не убеждаю. Тем более, что прежде всего мне самому нужно в этом убедиться и поверить, что именно он убийца! Он и никто другой!

— Так вы о нем хотите все знать?

— Конечно.

— Верно решили.

— Скажите, с кем он здесь общался больше всего?

— Со мною.

— С вами?

— К вашему удивлению. Но это так. Я же говорил, что таскал его с собой на рыбалку. Сто лет она мне была нужна. Рыбы в магазине сколько хочешь. Любой! И бесценок! А времени кучу на эти глупости убил. Все ее просьбу выполнял.

— И о чем вы говорили?

— Он со мной настороже держался. Сами понимаете. Мое положение его смущало. Не понимал, зачем я его с собой таскаю. Остерегался.

— Он о себе вам говорил?

— Да. Немного.

— Что именно?

— На судьбу жаловался.

— А о лагере?

— Говорил. Тоже жаловался. Особо на какого-то заключенного. Из-за какого ему срок добавили.

— А подробнее можно?

— Подробнее неловко.

— Почему?

— Нецензурщина.

— Ну, а суть?

— Что суть? Какая суть? Счеты у них были какие-то. Свои. Обделил он его чем-то. Тот.

— Грозил он ему? Говорил ли о расправе?

— Мне? Ну что вы? Конечно нет, если и думал, не сказал бы. Но мне кажется, что теперь он ни на что не способен, кроме как на оскорбления. Кому захочется снова в лагерь? Да еще после такого срока? Жизни-то не было.

— Вот именно потому. Жизни не было. Не за что держаться и дорожить нечем. Да и не знал он как можно и нужно жить. Пробовал жить так, как в лагере учили, по всем правилам, ан снова переселили. И именно это виной стало. Жил по-своему — в лагерь попал. А как жить? Никто не подсказал. Сам-то он что знал?

— Поздно переделывать таких!

— А как он работал?

— В работе он был педант. Приходил минута в минуту. С обязанностями кочегара справлялся неплохо. Нарушений не было. Да и не могло быть. Мы за этим зорко следили и по голове не погладили бы, если что. Так-то вот, — закурил начальник милиции.

— Ну, а в жизни вы его знаете? С житейской стороны?

— Так, а что знать? Село у нас, сами видите, небольшое. В уборную пошел и то соседи видят. Друг о друге поневоле все знаем. И о нем.

— Ну, а что известно?

— Был пожар в лесу. Этот тоже помогал его тушить. Несколько дней. Ну ничего. Выносливый мужик. Терпеливый. Пожар-то его племянники учинили. Он об этом и не знал. Потом я ему сказал. Когда она умерла. Все.

— Он хоронил?

— Нет. Я ему запретил.

— Ну, а видел сестру?

— Видел, мертвую, в больнице.

— Вы после этого с ним говорили?

— Не о чем стало. И так в няньках был при нем. Надоело до чертей.

— Он племянникам не писал? Нет. Да и попробовал бы! Я б ему…

— Скажите, ну а кроме вас, он общался с кем-нибудь еще?

— Нет.

— Странно.

— Что именно?

— Оказался чужим среди людей.

— Социальная разница. Ничего не поделаешь. Да и кто захочет общаться? Все знали, что он поселенец. Значит, был судим. А в лагерь, все понимают, не за хорошее попадают. Вот и сторонились его. Сами понимаете, село маленькое. Увидят кого с ним, что подумают! Клеймо никто не захочет разделить. Лишь я с ним был. Так на меня что скажешь? Я по долгу службы своей обязан был работать над перевоспитанием Веника. А другие и не говорили с ним.

— Где он жил.

— Дали мы ему комнатенку. Ничего. Он ее для себя в порядок привел. Поначалу сетовал. Потом привык. Не жаловался.

— Соседи были?

— Ах! Да! Конечно. Вот хорошо, что напомнили. С соседом он однажды подрался.

— За что? За жену соседа вступился.

— Вы разбирались с этим случаем?

— Да.

— Прошу подробнее.

— Сосед этот охотник, — начал рассказ начальник милиции и подробно, во всех деталях рассказал о том случае.

— Сейчас этот сосед там живет?

— Нет. Уехал он из села. Вскоре. Насовсем. И ни разу нигде не объявился. Ни дочке помощи от него нет, ни жене ни словечка. Разыскивали мы его. Да бесполезно. Как сквозь землю провалился. Тоже подлец редкий.

— А жен — а его?

— Она

— Киномехаником по-прежнему работает?

— Да.

— Где она живет?

— Все там же. В том же доме.

— Какие у них взаимоотношения сложились после отъезда ее сожителя?

— Сам не видел. Но слышал кое-что, — прищурился начальник милиции и перешел на провинциальный шепоток: — Говорили, вроде как видели Веника с ее дочкой. И не раз. И, вроде, девчонка его папой называла. Такое, сами понимаете, отчего бывает. И после чего. Видно, крутили втихаря. Но до серьезного не дошло. Сами понимаете, не из-за нее, из-за племянников отослал я его отсюда. А то бы может и остался он здесь. Как знать? Бабы — они цепкие.

— Не знаете, он ей писал?

— Кто? Кому?

— Беник! Той женщине!

— Этого не знаю. Не интересовался. У нее у самой нужно спросить. И на почте, для верности.

…Молодая женщина устало облокотилась на стол. Безразлично, спокойно смотрела на Ярового, не понимая, зачем ее вызвали к следователю, да еще из Армении. Но потом вдруг побледнела. Может, муж нашелся? Может, он что-то натворил? Может с ним беда? И она напряглась.

— Какое впечатление он на вас произвел? — спросил Яровой,

Женщина покраснела, услышав такой вопрос и вспылила:

— Никакого! Наслушались сплетен всяких! Чего вам надо? Не жила я с ним! И никому на шею не вешалась. Пусть иные замужние живут так, как я — одиночка!

— Да вы успокойтесь!

— А мне нечего волноваться! Сколько прошло, все еще спрашивают. Намекают!

— Возьмите себя в руки.

— Это вы! Вы думаете! — кричала она.

— Я не в частном порядке спрашиваю вас! Ваша личная жизнь меня не интересует и обижать вас не намеревался. А тем более — оскорблять! Вы сами себя унижаете подобным поведением. Вы не на базаре и не дома, чтобы так распускаться. Я требую, чтобы вы, как свидетель, дали объективные показания о бывшем соседе! Вот и все. Самокопанием занимайтесь в другом месте. А сейчас ответьте на вопросы, интересующие меня по работе.

— А почему я стала свидетелем?

— Как соседка.

— Я ничего о нем не знаю. И не буду давать никаких показаний! — встала женщина. И направилась к двери.

— Вернитесь! — потребовал Яровой. Но дверь зло щелкнула в ответ. Женщина бежала по улице, вытирая лицо платком.

Вечером он решил сходить к ней домой. Поговорить спокойно. Понял, что натерпелась баба от сплетен. Наслушалась в свой адрес всякого. От чего и теперь на душе тошно. Видно, не раз ей задавали подобный вопрос. Но зло, ехидно. И баба устала отбиваться, сдали нервы. Средством самозащиты избрала крик. Но и это от усталости. От тягот жизни, какие давили на слабые плечи тяжелым бременем.

Начальник милиции, узнав о неудаче, лишь головой покачал и сказал:

— В маленьком селе жить тяжелее, чем в тундре одному. Там если и не выдержал — сам виноват. Слаб оказался. У нас порою и сильно— го не щадят. К сожалению. Человека не так лишения ранят, как языки. А она к тому же одиночка. И все-таки я найду ее мужа. И верну подлеца сюда. Заставлю жить с семьей, негодяя. А нет— пусть на себя пеняет. Жаль бабу. Если по-человечески разобраться, нелегко ей среди нас одной. Помочь надо, пока не надорвалась.

Вечером, зайдя в кинобудку, Яровой узнал, что сегодня та женщина выходная и на работу выйдет лишь завтра. Ему показали дом, где она живет. И он тут же направился туда вместе с начальником милиции.

— Вот здесь он жил! — указал майор на дверь.

— Что ж, плохонький дом.

— Зайдем? — предложил начальник милиции.

— Здесь живут?

— Нет.

— Почему?

— Сносить скоро будем.

— Мешает старостью?

— Опасен для жилья.

— А как же женщина живет? Да еще с ребенком?

— Хлопотать о ней некому. Самой не до того. А мы, что там скрывать, зачерствели здесь немного. Плохо это.

— Знаешь, я сам схожу к ней! — остановил майора, уже взявшегося за ручку двери Яровой.

— Один?

— Да.

— Как знаешь.

— Так лучше. Ты — представитель села. В какой-то мере, осуждающий голос Тигиля. Я — чужой. Свободнее себя чувствовать будет. Это мне нужно для работы. Объективность и полнота показаний. Если я их получу, — добавил Яровой, улыбаясь. И, дождавшись, покуда майор отойдет подальше, стукнул в дверь.

Женщина открыла и удивленно смотрела на следователя.

— Як вам. Можно?

— Входите, — растерялась она, пропустив его.

— Вы простите мне небольшое недоразумение. Давайте забудем об условностях и поговорим, как человек с человеком.

— Давайте, — вздохнула она так, будто гору с плеч скинула.

— Начнем с того, что вы сами мне расскажете, что за человек был ваш сосед?

— Зачем вам это нужно?

— Резонный ж. В Ереване совершено преступление и я хочу знать, насколько может быть причастен к нему бывший ваш сосед.

— Так Ереван далеко от Сахалина. При чем же здесь человек, который, видимо, и поныне отбывает поселение на острове?

— Я выясняю обстоятельства дела. В том числе все о личности вашего бывшего соседа. Потому я пришел к вам.

— Я даже имени его не знала, — покраснела она.

— Я не о том.

— Понимаю. Что вас интересует?

— Все, что касалось поселенца.

— Тогда я расскажу все по порядку. Мне хотелось бы, чтобы все подозрения были сняты с него. Он ничего плохого мне не сделал. И, кажется, был неплохим человеком.

— Я выясню все. Вполне возможно, что вы правы.

Женщина рассказывала спокойно. Все. О драке с мужем. О том,

как оставляла с ним дочку. О каждом разговоре, что помнила. Говорила без утайки и оглядок. Ей нечего было стыдиться. Нечего было и скрывать. Она не краснея рассказывала, как отчитывал ее сосед за дочку, как помогал. Подсказывал. Что советовал.

— Однажды он купил дочке куклу. Принес ее и сказал: «Вот, будь такой же красивой и веселой».

Соседка заплакала.

— Отец ей ничего не дарил. Никогда. А он — чужой человек, а вспомнил, что у дочки день рождения. Баловал он ее. Конфетами. Видно, детей любил. Это редкость. Мужчины больших детей любят. А он мою малютку не обижал. Смотрел за нею. Она его долго помнила. Когда уехал, она не понимала, все стучала в его дверь, в стенку. Все звала его. Ждала. Ребенок не понимает, что он не отец. Она за доброту его любила. Как своего. От отца ничего хорошего не знала. Вот и потянулась к чужому. Сердцу не прикажешь. А его было за что уважать. Он справедливый человек.

— Он вам говорил, за что был осужден?

— Говорил. За воровство. Только ведь и в этом он не был виноват. Жизнь так сложилась, некому было помочь. Знаю я. Но и понимала его. Трудно ему приходилось.

— О лагерях он вам рассказывал?

— Да, говорил. Нелепо сложилась его жизнь. Много он знал несправедливостей. Радостей не было. А горя убавить некому, а прибавить всяк норовил. Как и у меня в жизни.

— Он говорил, что дважды был судим?

— Да, говорил. Только и в этом была своя закономерность.

— Какая?

— Невезение.

— А он как это объяснял?

— Подлостью человеческой. А и как иначе? Ведь тот, за какого он был вторично судим, отпетый негодяй. Его расстрелять надо. И знаете за что? Чтоб другим жизни не портил и не ломал. Ведь он изводил заключенных, делал им всевозможные пакости. И доносил на них начальству. Как последняя баба. Таких клеймить надо.

— Его уже заклеймили, навсегда.

— Кого?

— Того человека. Убит он.

— Вот хорошо! Эх, знай я адрес соседа, обязательно обрадовал бы.

— Возможно, что он об этом лучше и раньше вас

— Что вы хотите сказать?

— Только то, что вы слышали.

— Вы думаете — это он

— Пока не

— Он говорил, что если бы увидел —

— Когда он это говорил? — насторожился Яровой.

— Когда жил в Тигиле!

— Это понятно, а перед отьездом?

— Нет. Перед отправкой из Тигиля он как глухой стал. Ничего не видел, не слышал. Он вроде заживо умер.

— Он не говорил вам, что с ним с

— Нет. Он ни с кем не говорил.

— А писем он вам с Сахалина не писал?

— Так он даже если бы и хотел написать, не знает ни моей фамилии, ни имени.

— Понятно.

— А потом, о чем писать? Мы ведь ничем не связаны. Чужие. Кто он мне и кто я ему? У каждого из нас своя жизнь. Свои заботы. Нужно выжить. И тут не до сентиментов. И не до пустых переписок.

— Он вам не делал предложений.

— Каких? — не поняла женщина.

— Выйти замуж. За него.

— Нет. Да и смешно. Зачем это? Я бы ему не поверила. И не только ему. Хватит. Однажды побывала замужем. Сыта по горло.

— Вы ж говорите, что он добрый

— Пока сосед. А жизнь — это не соседство.

— О своих друзьях по лагерю он ничего не говорил?

— Нет.

— А о друзьях на свободе?

— Тоже нет.

— Он письма получал?

— Не

— А куда он собирался после поседения?

К себе в

— Кто у него там? Говорил?

— О сестре рассказывал. Ушла она от него. Еще давно. До войны. Хотел разыскать. Еще раз попытаться.

— Вы с ним когда в последний раз виделись?

— Когда он уезжал.

— О чем вы говорили?

— Ни о чем. Просто ключи он мне отдал от своей квартиры. Сказал, чтоб сдала я их в исполком. Сам-то он не успел их отнести.

— Скажите, а вы не знаете, деньги у него были?

— Не знаю. Не интересовалась. В долг просить не приходилось. Он тоже не брал взаймы.

— Так, значит, и все? Больше ничего о нем не знаете?

— Нет.

— Что ж. Извините за вторжение. Пойду я. Спасибо вам. Кстати, ключей у вас от его квартиры не сохранилось?

— Нет. Сдала, как просил.

— Там после Беника никто не поселялся?'

— Нет.

— И никто не заходил?

— А кому там что нужно? На эту комнатенку никто не позарится. Никто и не заглядывал. Все осталось по-прежнему. Как он бросил. Закрыл для порядка. Так видно приучен был. Только и оставь он дверь открытой, никто бы не вошел. Жить там нельзя. Очень холодно. Взять там нечего. Хоть бы и выкинул — никто бы не подобрал. Своего у всех хватает. Из любопытства? Но он — мужик. А здесь за одинокими бабами подсматривают. В пустую хату здесь и собаку не загонишь. Ей ведь тоже общение подавай. Так-то вот.

Яровой, попрощавшись, решил зайти в милицию, ведь предлагал майор войти в комнату Беника, может ключи имеет. До утра не хотелось ждать. А рабочий день везде уже закончился.

— Ну как наша свидетельница? Хоть крупицу нужной информации получили? — спросил майор.

— Все, что она сказала было известно. Да и предположить не так уж сложно.

— Не орала больше?

— Нет. Замучили ее здесь сплетни. Сама себя скоро научится бояться. Тяжело ей. Ведь женщина. Помочь некому, а обидчиков хватает. Потому Беню она не осуждает. Понимает. Сама бита людьми и несправедливостью.

— Да. Жизнь сурова. Зачастую не только кого-то, себя не жалеем, — смутился начальник милиции.

— Я бы хотел посмотреть квартиру, где он жил. Где можно взять ключи?

— Там же пусто. Ничего нет.

— Это вам так хотелось. Чтоб и следов не осталось от него. Л мне, возможно, повезет.

— Сомневаюсь.

— Возможно, я тоже ничего не найду.

— Я в этом уверен.

— И все-таки… Ключи. Где они? У кого?

— Пошли. Я возьму их.

— Может я сам. Не стоит беспокоиться.

— То, что касается этого! Все, мое кровное дело!

— Ну что ж, я буду благодарен вам за помощь.

— Я забыл тогда. В разговоре. Потом вспомнил.

— Слушаю, — повернулся следователь.

— Ты, конечно, скажешь, что мы дали ему плохое жилье? Возможно, доведешь это до сведения начальства.

— Поэтому ты вдруг стал отговаривать, чтоб я к нему не заходил?

— Да мне, собственно, опасаться нечего. Жилье исполком распределяет, — покраснел майор.

— Да, но по вашим отзывам — кому нужно это жилье?

— Но что он такое для нас — вор?!

— Поселенец! — не выдержал следователь.

— Одно и то же!

— Его сестра, вероятно, не в такой развалюхе жила?

— Она — фронтовик! Не ему чета!

— Прежде всего она его сестра!

— Ну и что? — остановился майор.

— А то, что его жизнь и без войны в этом домишке ежеминутно была под угрозой! А она ждала чудесных исправлений брата!

— Ей нужно было привести его в свой дом? Под одну крышу с детьми?!

— Вот вы говорите— фронтовики! Гордитесь этим. Но ведь это в прошлом! Фронтовик сначала человеком обязан быть! И сегодня! А вы где эту человечность растеряли?

— Наше при нас. Я здесь с ним нянчился! Я!

— Ну и что? Это же ваша обязанность в конце концов — перевоспитывать людей! А зачем вас сюда направили? Единственный поселенец был в селе! Работал без замечаний. Ничего плохого тут не утворил. Выполнял правила техники безопасности. Ведь если бы он испортил отопительную систему, ни вас, ни его не похвалили бы. Спасли бы этим вы сестру или нет — еще неизвестно. А вот занятия в школе, работу в детских яслях, саде, сорвали бы надолго. А кого за это привлекли бы к ответу? Его! К тому же, останься живой его сестра, вы все равно о ней ничего ему бы не сказали. Храня ее авторитет. А и узнай он ее, она его на порог бы не пустила, чтобы не опорочиться в глазах села.

— Ты же его подозреваешь?

— Ив том есть доля вашей вины. Будь он здесь — все могло сложиться иначе! И, возможно, остался бы вне подозрений. А теперь! После Тигиля? После всего — конечно всякое возможно. К тому же, почему работа операционной целиком зависит от котельной?

И в случае аварии там, в операционной умирают люди? Почему вы не имеете там запасного варианта печного отопления. И причем до сих пор? Ведь перемороженность труб произошла не по вине поселенца! А вы его во всем обвинили. Вину сменного кочегара и свою бесхозяйственность оправдали?

— Печное отопление в больнице, а тем более в операционной запрещено правилами пожарной безопасности и сангигиеной — санврачом. Исходя из интересов больных. Их жизней!

— Что ж! Значит, лучше выполнить инструкцию, и пусть люди умирают в интересах собственного здоровья? — съязвил Яровой.

Майор опустил голову.

— Вот вы говорите, что Беник был преступником. Именно потому вы выделили ему такое жилье? Но Беника нет! А в доме живет семья! Обычная! Нормальная семья! Женщина с ребенком. И это в доме, находящемся в аварийном состоянии! Извольте объяснить

— почему?

— Затруднения с жильем, — буркнул начальник милиции.

— А вы знаете, как это называется на языке уголовного кодекса

— оставление в опасном для жизни и здоровья состоянии. А еще преступной халатностью. Я имею в виду и положение с операционной! Я не могу пройти мимо этих фактов как следователь, коммунист! В конце концов, как человек! И завтра же пойду на прием к секретарю райкома партии! Думаю, что в нашем с ним разговоре примет участие и ваш районный прокурор.

— Что ж! Идите! — побагровел майор. И добавил: — Подождите, я вынесу ключи.

Вскоре он вернулся. Молча отдал ключи и, повернувшись, даже не попрощавшись, пошел прочь от следователя, который не удивился такой перемене в отношении к нему начальника милиции и тут же направился к дому, где проживал ранее Клещ.

Дверь на заржавленных петлях занудливо заскрипела. Да, после отъезда поселенца здесь никто не бывал. Пыль толстым слоем лежала на всем.

— Аркадий внимательно изучал жилье поселенца. Вещей он никаких не оставил. На полке покрытая пылью небольшая стопка посуды забыта. Ложки, кружка. Нехитрые принадлежности уехавшего хозяина. На столе клеенка. Узор не различишь. Вся в порезах. Старая.

«Неброско жил. Приноравливался. Привыкал. Да не повезло тебе! Не дали. Не поняли. Но кто же ты? Кто? Убийца? Или просто чужой? Чужой среди людей? Кем ты стал? Чем жил здесь? Прошлым или будущим? О чем думал? Что будоражило и радовало?» — думает Яровой, оглядывая комнатенку поселенца. Отметил, что шторы на окне раздвинуты. Куда он смотрел? Подошел к окну. Встал на место прежнего хозяина. Из окна хорошо было видно больницу.

«Там умерла она!»— вспоминает следователь о скончавшейся в операционной сестре Бени. Стало понятно, о чем он думал в последние дни пребывания в Тигиле. Винил ли себя Клещ в чем- либо? Или уехал, так и не поняв, за что обрушилась на него эта внезапная беда? С кем он прощался? Жалел ли об отъезде, или радовался?

Он садится на табуретку. Облокотился о стол. Что-то зашелестело под локтем. Районная газета! Клещ выписывал? Прочел день выпуска — он совпадал с днем отъезда поселенца. Хотел было отложить в сторону, но вдруг заметил обведенный карандашом стих, помещенный на литературной странице. Он понял — строчки подчеркнуты рукой поселенца. Стал читать внимательно: